А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

А с физиологической точки зрения, творчество, конечно же, идет от мозга.
— Какой именно его части?
— Понятия не имею.
— Продолжайте.
Уолдман услышал топот ног и решил, что это танец. Затем раздались аплодисменты.
— Скульптура — вот наивысшее воплощение искусства.
— Больше похоже на детородный орган. — Тот же ровный, сухой голос.
— Это тоже произведение искусства. Вы бы поняли это, если бы вам довелось поближе с ним познакомиться. — Хихиканье. Говорил гомосексуалист.
Дальше шли едва различимые просьбы передать папироску, очевидно, с гашишем.
— Ну, вот вы и получили, чего хотели. — Это сказал гомик.
— Что именно я получил? — Монотонный голос.
— Различные виды творчества. Пение. Танец. Рисунок. Скульптуру. Может, хотите сами попробовать, мистер Ригал? Что бы вы хотели изобразить? Только вам следует помнить, что творчество предполагает самобытность. Самобытность и есть основная черта настоящего творчества. Ну, давайте, мистер Ригал. Сотворите что-то свое!
— Но не скульптуру, не танец, не рисунок и не песню?
— О, это было бы восхитительно! — Голубой.
— Я не знаю, что сделать. — Бесстрастный голос.
— Давайте, я вам помогу. Часто творчество начинается с подражания уже созданному, только в несколько измененном виде. Вы творите путем подражания, только иными средствами. Например, преобразовываете рисунок в скульптуру. Или наоборот. Посмотрите вокруг, найдите что-нибудь интересное и воплотите это иными средствами выражения.
Неожиданно раздались крики, звуки разрываемой плоти, треск ломаемых костей и суставов, словно взрывались воздушные шарики, залетевшие слишком высоко в небо. Затем послышались дикие, отчаянные вопли певицы.
— Нет, нет! — Это было завывание, мольба, оставшаяся без ответа. Крак!
Жах! — и крики смолкли. От стены с хрустом отделился кусок штукатурки и упал на пол. Послышался всплеск. Должно быть, он попал в лужу крови. Еще кусок штукатурки, за ним — всплеск.
— Прекрасно.
Говорил все тот же ровный голос. На этот раз он эхом прокатился по комнате, потом захлопнулась входная дверь.
Инспектор Уолдман перемотал пленку до того места, где начались крики, и снова включил магнитофон, на этот раз засекая время. Полторы минуты.
Все это сделал один человек, и всего за восемьдесят пять секунд.
Уолдман снова перемотал кассету и снова прослушал ее. Скорее всего, убийца был один. На магнитофоне были записаны голоса четырех жертв — они обращались к единственному гостю. Уолдман вслушался в запись. Казалось, работали электроинструменты, хотя звука моторов слышно не было. Восемьдесят пять секунд!
Уолдман попытался встать на ноги, но его повело. Он слишком долге просидел на корточках для своих пятидесяти лет. Старею, подумал он. В подвал вошел молодой патрульный с радостной приветливой улыбкой.
— В чем дело? — спросил Уолдман.
Лицо патрульного показалось ему знакомым. Тогда он взглянул на полицейский значок. Так и есть. Он, должно быть, позировал для плаката, рекламирующего службу в полиции. Вылитый полицейский с плаката, вплоть до этой лучезарной улыбки. Но полицейский значок был ненастоящий. Дело в том, что художник, нанятый по контракту полицейским управлением, выразил свое пренебрежение к профессии, снабдив красавца с плаката значком, номера которого никогда не существовало.
На значке патрульного, который так сладко улыбался инспектору, значился именно этот номер.
— Кто вы?
— Патрульный Джилбис, сэр. — Тот же ровный, монотонный голос, что и на кассете.
— Отлично, — произнес Уолдман ласково. — Очень хорошо.
— Я узнал, что вы отправились на место преступления.
— Да, — ответил инспектор. Надо отвлечь подозреваемого, затем как бы невзначай отвести его в управление, а там наставить на него пистолет.
Уолдман попытался припомнить, когда он в последний раз чистил оружие.
Полтора года назад. Ничего. Полицейскому револьверу все ни почем.
— Меня интересует, что вы хотели сказать, назвав место преступления кошмарной сценой. Так написали газеты. Вы не упомянули элемент творчества. Как по-вашему, было ли это творческим актом?
— Конечно, конечно. Я в жизни не видел ничего более творческого. Все ребята в управления восприняли это как замечательное произведение искусства. Знаете что, нам лучше поехать и обсудить это всем вместе.
— Не знаю, отдаете ли вы себе отчет в том, что ваш голос звучит прерывисто. Это верный признак того, что вы лжете. Зачем ты лжешь мне, приятель?
— Кто это лжет? Я лгу? Это действительно было настоящим творчеством!
— Сейчас ты скажешь мне правду. От боли люди всегда говорят правду, — заявил самозваный патрульный с приветливой улыбкой и непотребным значком с плаката, призывающего поступать на службу в полицию.
Уолдман отступил, схватившись за револьвер, но патрульный вдруг впился ему в глаза. Инспектор не мог пошевелиться и сквозь красную пелену нестерпимой боли сказал всю правду. Это был самый далекий от творчества кошмар, какой ему доводилось видеть.
— Благодарю, — произнес полицейский-самозванец. — Я точно скопировал плакат, но думаю, что копирование чужой работы непродуктивно в творческом плане. Благодарю. — С этими словами он, словно дрелью, просверлил Уолдману грудь. — Вполне достаточно за конструктивную критику, — добавил он.
Глава 2
Его звали Римо, и они желали видеть его журналистское удостоверение.
Желали до такой степени, что брат Джордж приставил к его правой щеке дуло автомата Калашникова, сестра Алекса ткнула ему под ребра пистолет 45-го калибра, а брат Че, стоя в противоположном углу комнаты, целился ему в голову из «смит-вессона».
— Одно резкое движение, и мы разнесем его на куски, — сказала сестра Алекса.
Почему-то никому и в голову не пришло поинтересоваться, отчего этот человек, назвавшийся репортером, не удивился, открыв дверь гостиничного номера. Они не догадывались, что молчание, которое они хранили, подстерегая его, еще не тишина, что напряженное дыхание можно расслышать даже через такие плотные двери, как в мотеле «Бей-Стейт», Уэст-Спрингфилд, штат Массачусетс. Он производил впечатление вполне обычного человека.
Худой, чуть ниже шести футов, с выступающими скулами. Лишь утолщенные запястья могли заронить какие-то подозрения. В серых брюках свободного покроя, черной водолазке и мягких мокасинах он выглядел весьма заурядно.
— Давай-ка взглянем на его удостоверение, — произнес брат Че, а брат Джордж тем временем закрыл за Римо дверь.
— Где-то оно у меня было, — сказал Римо и полез в карман, заметив, как напрягся указательный палец брата Джорджа, лежавший на спусковом крючке.
Возможно, брат Джордж и сам не подозревал, насколько он близок к тому, чтобы выстрелить. На лбу у него выступил пот, губы пересохли и потрескались, и дышал он коротко, отрывисто, едва восполняя закаты кислорода, словно боялся сделать полный вдох.
Римо показал пластиковое удостоверение, выданное нью-йоркским городским отделом полиции.
— А где же карточка «Таймс»? Это же удостоверение полиции! — воскликнул брат Джордж.
— Если бы он предъявил тебе карточку «Таймс», у тебя могли бы возникнуть вопросы, — объяснил брат Че. — Все газетчики Нью-Йорка пользуются удостоверениями, выданными полицией.
— Жалкие полицейские марионетки, — согласился брат Джордж.
— Полиция выдает журналистам удостоверения для того, чтобы их пропускали на место происшествия при пожаре и прочих подобных ситуациях, — добавил брат Че. Это был тощий человек с бородатым лицом, которое выглядело так, будто его однажды вымазали машинным маслом и с тех пор никак не могут отмыть.
— Не доверяю полицейским, — заметил брат Джордж.
— Давайте кончать с ним, — вмешалась сестра Алекса. Соски ее заметно напряглись под легкой белой блузкой в сельском стиле. Она явно получала от происходящего сексуальное наслаждение.
Римо улыбнулся ей, и она опустила глаза на пистолет; бледное лицо залилось краской. Костяшки пальцев, сжимавших оружие, побелели, словно она боялась, что оружие заживет собственной жизнью, если его как следует не сжать в кулаке.
Брат Че протянул удостоверение брату Джорджу.
— Ладно, — сказал он. — Деньги при вас?
— При мне, если у вас есть товар.
— А какие гарантии, что мы получим деньги, если покажем его?
— Но я у вас в руках. Вы вооружены.
— Не доверяю я ему, — произнес брат Джордж.
— Все в порядке, — отозвался брат Че.
— Давайте прикончим его. Прямо сейчас, — снова вмешалась сестра Алекса.
— Ни в коем случае, — ответил брат Че, засовывая за пояс свой «смит-вессон».
— Мы можем сами все напечатать. Выпустить так, как захотим. Скажи ему! — снова заговорила сестра Алекса.
— И прочтут это все те же двести человек, которые и так разделяют наши взгляды. А «Таймс» сделает это достоянием мировой общественности, — сказал брат Че.
— Кому какое дело, что подумает общественность в Мексике? — не унималась сестра Алекса.
— Не доверяю я ему, — упрямо твердил брат Джордж.
— Давайте соблюдать революционную дисциплину, — предложил брат Че и сделал знак брату Джорджу встать у двери, а сестре Алексе — у входа а ванную. Шторы на окнах были опущены.
Римо знал, что они находятся на двенадцатом этаже. Кивком головы брат Че предложил Римо присесть к журнальному столику, сверкающему хромированными и стеклянными поверхностями.
Сестра Алекса привела из ванной какого-то бледного очкарика и помогла ему подтащить к журнальному столику большой черный чемодан с новенькими кожаными застежками. Очкарик выглядел так, словно солнце ему всю жизнь заменял свет люминисцентных ламп.
— Мы получили гонорар? — поинтересовался он, глядя на брата Че.
— Сейчас получим, — ответил тот.
Очкарик неуклюже положил чемодан на пол и откинул крышку.
— Я сейчас все объясню, — сказал он, достал из чемодана стопку компьютерных распечаток, затем — конверт из плотной бумаги, где, судя по всему, хранились вырезки из газет, и, наконец, чистый белый лист. Сняв колпачок с шариковой ручки, он приготовился писать. — Это самое громкое дело, о каком вам только доводилось слышать. Похлеще, чем Уотергейт. Чем любое политическое убийство. Чем подрывные действом ЦРУ в Чили и незаконное прослушивание телефонных разговоров сотрудниками ФБР. Настоящая сенсация. И вы сможете опубликовать ее раньше, чем другие газеты...
— Он и так согласен ее купить, — перебил его брат Че. — Не будем терять времени.
— Я работаю на компьютере в одном санатории на берегу залива Лонг-Айленд, в местечке Рай, Нью-Йорк. Называется Фолкрофт. Хотя вы вряд ли слышали о таком.
Римо пожал плечами, но это была ложь.
— У вас есть его фотографии? — спросил он.
— Там не запрещается фотографировать. Вы сами можете сделать снимки.
— Речь сейчас о другом, — вмешался брат Че.
— Думаю, так оно и есть, — согласился очкарик. — Не знаю, понимаете вы что-нибудь в компьютерах или нет, но для их программирования вовсе не нужно лишней информации. Только самое необходимое. Так вот, четыре года назад я начал делать кое-какие вычисления. Понятно?
— Понятно, — ответил Римо. Ему сообщили, что три года назад некто Арнольд Килт — тридцати пяти лет, проживающий по адресу Мамаронек, Раволт-стрит, 1297, женат, трое детей, окончил в 1961 году Массачусетский технологический институт — получив степень магистра естественных наук, начал проводить «собственные изыскания» и за ним было установлено наблюдение. Накануне встречи Римо получил его фотографию. Впрочем, по ней не было видно, до какой степени в лице Килта отсутствуют естественные цвета.
— Грубо говоря — думаю, так вам будет понятнее, — я начал подозревать, что мне дают минимум информации. Так было специально задумано, чтобы не дать мне выйти за узкие рамки служебных обязанностей. Позже я вычислил, что в организации служат тысячи подобных мне «винтиков» и что любой участок работы, который мог бы дать человеку более полное представление о целях его деятельности, разделен между несколькими сотрудниками, чтобы исключить любую возможность проникнуть в суть.
— Другими словами, трое выполняют работу, с какой мог бы справиться и один, — объяснил брат Че, видя, как человек по имени Римо скучающим взглядом смотрит на зашторенное окно. — Один может как следует разобраться в работе, но если ту же работу выполняют трое, ни один не может понять, в чем заключается ее смысл.
— Понятно, — бросил Римо. Он заметил, что соски сестры Алексы расслабились.
— Мы разделены даже тем, что в организации существует полдюжины столовых, и люди, работающие над одной программой, лишены возможности общаться друг с другом. Я, например, обедал с парнем, который занимался только фиксацией цен на зерно...
— Короче! — с нетерпением перебил брат Че. — Давай ближе к делу.
— Главное — задачи, которые ставит перед собой Фолкрофт. Так вот, я начал присматриваться и прикидывать. Обедал в разных столовых. Подружился с секретаршей доктора Смита (доктор Смит — это наш директор). Кажется, я полностью завоевал ее доверие, но она была как каменная стена.
Ему следовало бы познакомиться с самим Смитти, чтобы узнать, что такое каменная стена, подумал Римо.
— Полагаю, репортеру интереснее будет послушать о том, что вы выяснили, а не как вам это удалось. Выкладывайте, что вы там накопали, — произнес брат Че.
— Речь идет о незаконной тайной деятельности. В Америке действует организация, которая является государством в государстве. У нее под колпаком не только киты преступного мира, но и службы по охране правопорядка.
Вы никогда не задавались вопросом, откуда идет утечка информации? Почему вдруг какой-нибудь прокурор начинает ни с того ни с сего предъявлять обвинения всяким шишкам? Не надо сильно напрягать мозги — это наша контора. Многое из того, что она делает, часто списывают на ЦРУ и ФБР. Она настолько законспирирована, что вряд ли о ее существовании знают больше двух-трех человек. Она разоблачает банды террористов, воздействует на полицию, чтобы та строго придерживалась закона, — короче, это второе, тайное правительство, заставляющее конституцию работать.
— Расскажи про киллеров. Вот это новость так новость!
— У них есть киллеры. У вас может сложиться впечатление, что организация является наиболее уязвимой в этом плане, поскольку десять, двадцать или тридцать наемных убийц, которых нанял бы тобой разумный человек, точно знали бы, чем они занимаются, не так ли? — спросил очкарик.
— Думаю, что так, — ответил Римо.
— Так вот, у них нет такого количества убийц. И у меня есть точные доказательства. — Очкарик указал на компьютерные распечатки. — У них на службе состоит всего один наемный убийца — ассасин, но на его совести больше пятидесяти убийств. Он способен на невероятные вещи. Быстро появился, сделал свое дело, и его уж след простыл. Его отпечатков пальцев нет ни в одной картотеке. Он настолько уверен в себе, действует настолько быстро, решительно и точно, что ему нет равных во всем западном мире. Он может буквально творить чудеса. Если бы я не располагал точными сведениями, то мог бы поклясться, что человек, зарегистрированный под кодовым названием «Р9-1 Дест», умеет лазать по стенам. — Глаза очкарика лучились радостью кабинетного служащего, сумевшего таки обнаружить, что данные о глушителе хранятся в папке «шевроле».
— Можете сказать о нем что-нибудь конкретное? — спросил Римо. — Преданный, смелый, знающий свое дело? Прирожденный лидер?
— Был там один файл, но я не уверен, что это о нем.
— И что же в нем говорилось?
— Упрямый, неуравновешенный, живущий идеалистическими представлениями.
— Кто ввел эту информацию в компьютер?
— Трудно сказать. Но я могу попытаться выяснить, хотя уже неделю не был в Фолкрофте. Видите ли, считается, что я в отпуске.
— Ладно, Бог с ним, — пробурчал Римо. — Так чем вы можете доказать сказанное?
— Да, хорошо, что вы спросили. В Таксоне есть контора по торговле недвижимостью. По крайней мере, сотрудники считают, что торгуют недвижимостью. Они и понятия не имеют о том, что объем поступающей к ним информации намного превышает необходимый. В этом конверте вы найдете платежную ведомость. Сумма в ней точно совпадает с той, которую получает в качестве зарплаты таксонское отделение нашей организации. Вот, смотрите. — С этими словами он достал из конверта сложенную втрое распечатку и корешок чека и, положив их на чистый лист, начал проводить линии между совпадающими цифрами. — Вот это, — он указал на кодовый номер, — относится к этому. — Он указал на какое-то имя. — Оно относится к этому. — Ткнув в запись «Б-277-Л(8)-В», он сказал:
— Что относит нас к другой программе. — Он указал на имя человека, которым занималось таксонское агентство. Имя было Уолш.
— Ну и что? — спросил Римо.
Очкарик изобразил сладкую улыбку и достал газетную вырезку о некоем судье Уолше, который разбился насмерть в Лос-Анджелесе. Заметка гласила, что судья Уолш выносил торговцам наркотиками менее суровые приговоры, чем другие судьи.
— А где доказательства, что вы не сняли копию с этих документов? — поинтересовался Римо, внимательно разглядывая края распечаток. — Вы можете передать копню в «Вашингтон пост», «Керни обзервер» или «Сенека-Фоллз пеннисейвер», и тогда мы потеряем право на эксклюзив. А наши денежки уже будут у вас.
— Очень правильный вопрос. Видите эту бумагу? Взгляните на края. Если бы мы сняли с нее копию, на полях остались бы красные полосы.
— Откуда мне знать? Может, вы использовали фотоаппарат, а не копировальную машину. В таком случае не осталось бы никаких следов.
— Послушайте, вы хотите получить товар или нет? — вмешался брат Че.
— Конечно, хочу. — Со спокойной улыбкой Римо обернулся к брату Че. — А ты, Арнольд, — обратился он к очкарику, хотя никто в комнате ни разу не назвал его по имени, — скоро расскажешь мне всю правду.
Брат Джордж вскинул автомат, палец его уже лежал на спусковом крючке.
Но тут Римо поднялся с места, причем так спокойно, что тобой из присутствующих мог бы поклясться, что сделал он это очень медленно. Но если бы он двигался медленно, то как бы он мог оказаться за спиной у брата Джорджа и нацелить автомат на брата Че? От выстрела серое лицо брата Че покрылось алыми дырами размером с виноградину. Сестра Алекса попыталась выстрелить в нападавшего, но последнее, что она увидела, был брат Джордж, который признавался ей в любви. Они были любовниками.
— Я люблю тебя! — крикнул Джордж. — И совсем не хочу тебя убивать! — Но палец уже не подчинялся ему — журналист сжал ему запястье, и теперь рукой управлял не мозг, а вполне конкретная посторонняя сила.
Первый выстрел попал ей в плечо — Джордж умудрился дернуться. Ее отбросило назад, и от испуга она разрядила в любовника всю обойму. Римо покрепче взял брата Джорджа, и на этот раз тот поразил ее прямо в сердце. Живот Джорджа превратился в кровавое месиво, разорванное пополам пулями 45-го калибра.
Арнольд Килт дрожал, забившись в угол, — он был цел, но боялся, что его могут задеть. На всякий случай он прикрывал руками пах.
— Арнольд, — произнес Римо, левой рукой поддерживая тело Джорджа, а правой сжимая автомат, — отдай мне фотографии таксонской программы.
— Но их нет!
— Тогда ты умрешь!
— Но я клянусь вам, их просто не существует!
— Хорошо.
Поскольку брат Джордж уже не подавал признаков жизни, Римо опустил его на пол и сам взял автомат. Одним выстрелом он уложил Арнольда Килта и бросил оружие на пол.
Он ненавидел оружие. Оно было... Он не мог выразить это по-английски, но в переводе с корейского это звучало как «находящееся за пределами естественных явлений и оскорбляющее чувство прекрасного».
Но работа есть работа, а наверху хотели, чтобы вое выглядело как обыкновенное убийство. Брат Джордж разбушевался и убил Арнольда Килта, брата Че и сестру Алексу, которая, умирая, сумела отомстить обидчику. Римо не предупредили, что брат Джордж и сестра Алекса — любовники, и это ему не понравилось. Наверху явно что-то недодумали.
Римо вложил автомат в холодеющую руку Джорджа и забрал распечатку таксонской программы. Ему было жаль Килта. Работая со Смитти в Фолкрофте, можно еще не до такого дойти. Хотя он должен был хорошо ладить со Смитом: у компьютеров и у директора Фолкрофта был одинаковый коэффициент эмоциональности. Интересно, чего специалист по компьютерам Арнольд Килт ожидал от людей — человечности?
С отпечатками пальцев проблем не будет. Конечно, полиция обнаружит на автомате отпечатки неизвестного, но не сможет обнаружить их ни в одной картотеке, поскольку их владелец давным-давно исчез и пьяненький доктор в государственной тюрьме штата Нью-Джерси в Трентоне собственноручно зарегистрировал смерть. В тот день был казнен на электрическом стуле человек, которого знали под именем Римо Вильямс. Он был приговорен к смерти за убийство, которою не совершал. Когда этого самого Римо доставили в санаторий и предложишь начать новую жизнь, он согласился.
Санатории назывался Фолкрофт.
Римо сунул компьютерную распечатку в карман брюк и выбежал из номера, крича:
— Убийство! Убийство! Вон там, дальше по коридору! На помощь!
Он вошел в лифт, где стояли четверо испуганных мужчин со значками на лацканах, где были написаны их имена: Ральф, Арман, Фил и Ларри. Значки также сообщали, что их владельцы рады приветствовать любого, кто взглянул на значок.
— Что случилось? — спросил Арман.
— Кошмар! Убийство на двенадцатом этаже.
— На сексуальной почве? — поинтересовался Ральф, которому было около шестидесяти.
— Двое из них любили друг друга.
— Но я говорю о сексе, — подчеркнул Ральф.
— Вам следует взглянуть на тела. — И Римо со значительным видом ему подмигнул.
На первом этаже Римо вышел, а мужчины остались. Ральф нажал кнопку двенадцатого этажа.
Оказавшись в вестибюле с мягкими кожаными креслами, Римо остановился, наслаждаясь весенним солнышком, проникавшим внутрь через большие окна.
Растерянный полицейский пытался что-то выяснить у впавшего в истерику портье.
— На двенадцатом этаже, — вмешался Римо в разговор. — Все обнаружили четверо мужчин. Убийство на сексуальной почве. У них еще были значки с именами — Ральф, Арман, Фил и Ларри.
— А что случилось? — спросил полисмен.
— Не знаю. Эти четверо кричали:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12


Загрузка...