А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Прослужив четыре срока, Вольтерра поступил в оркестр одного из нью-йоркских кинотеатров. Звуковое кино лишило его работы, а всеобщий кризис окончательно выбил из колеи.
Он придумал замечательный план организации школьных оркестров, но пока что ему удалось создать лишь группу музыкантов при колледже Вест-Хэмпстед и духовой оркестр в Сент-Олбэнс. Он собирал обе группы раз в неделю, получая по пять долларов за каждое занятие.
После обеда женщины убрали со стола и вымыли посуду. Наступила пауза. Джо сказал:
– А не сыграть ли нам в покер? Просто для потехи.
– Отличная мысль, – согласился отец. – Как это ты додумался?
– В самом деле, какой молодец, – приятно удивилась Мэри.
– Только с одним условием – играть на спички, – вмешалась миссис Вольтерра. – Какой смысл в семье играть на деньги? Вы не возражаете против покера? – спросила она Эрика.
– Не беспокойся, – сухо сказала Сабина, – он отлично знает, что мы каждый день после обеда играем в покер.
Все засмеялись.
– Должен вас предупредить, мистер Горин, – сказал отец, – что наши девушки играют по-своему. У нас сдающий объявляет ставку первым, играем мы с двойками и тройками, и они у нас тоже считаются джокерами или же мы сдаем сразу по семь карт. Это не покер, а что-то вроде подкидного дурака.
– Не нужно называть Эрика мистером Горином, папа, – сказала Сабина, снова усаживаясь вместе со всеми за обеденный стол. – Зови его просто по имени.
Мистер Вольтерра взглянул на дочь поверх очков.
– Ты, кажется, лучше знаешь правила хорошего тона, чем твой отец? – чопорно сказал он.
Сабину это нисколько не смутило.
– Нет, папа, но я лучше знаю Эрика.
– Ну, Эрик так Эрик, – сказал отец.
– Что это за имя – Эрик? – спросил Джо. Он сдавал карты и сразу же объявил покер.
Мистер Вольтерра кивнул и сказал:
– Вот это игра!
– Это норвежское имя, – ответил Эрик. – Моя мать была норвежка, а отец – чех.
– Чех? – спросил мистер Вольтерра и, оторвавшись от карт, взглянул на Эрика поверх очков. – Я думал, что все чехи Дворжаки.
– Разве на свете существует только одна чешская фамилия? – спросил Джо. – Вам сколько карт, папа?
– Ну вот, теперь оказывается, что ты знаешь музыку лучше, чем твой тесть! Давай пять карт.
– Нельзя же брать пять карт, после того как ты сбросил, – сказала миссис Вольтерра. – Тысячу раз тебе говорила.
– Нет, можно, – заупрямился старик. – Я однажды играл так со знатоками.
– Ясно, можно, – сказал Джо. – Я как-то раз читал правила. Правда, читал.
– Черта с два ты читал, – сказал отец. – Ну, давай карты. А пять карт я имею право взять. – Он взял свои карты и с отвращением бросил их на стол. – Извольте-ка играть в карты с женщинами!
Мэри и Сабина открыто обменивались картами, а миссис Вольтерра любезно подсунула карту Эрику, чтобы он не чувствовал себя посторонним. Но никто не обращал на это внимания.
Время от времени Джо и отец начинали изображать французов из кинофильмов, сопровождая слова широкими жестами.
– Вулэ ву картишек мон пап?
– Уи, уи, зятек, донэ муа эн зипити-зип!
– Ах, сертенеман!
– Ах, апре муа хоть абрикос!
Последняя фраза чрезвычайно понравилась мистеру Вольтерра, и он стал напевать ее на мотив, который рассеянно подхватил Джо. Постепенно все играющие стали напевать себе под нос этот мотив, а через некоторое время миссис Вольтерра тихонько замурлыкала «Апре муа-а хоть абрико-ос» на мотив «Сердце красавицы». Тогда Мэри и Сабина вдруг запели дуэтом. Так играли до одиннадцати.
– Ты, наверное, думаешь, что они сумасшедшие? – спросила Сабина Эрика, провожая его до метро.
– Я думаю, что они просто чудесные люди. Как, по-твоему, я им понравился?
Она стиснула его локоть.
– О, ты им очень понравился. Это уж я знаю. Ты всегда смеялся, когда следовало. Арни держался иначе. Они стеснялись его, а он стеснялся их. И при нем я начинала их как-то стыдиться.
– Ты о нем что-нибудь знаешь?
– Он звонил мне раза два, но я с ним не виделась. Я читала в газетах, что Арни помолвлен с Корой Бэллантайн – с этой миллионершей, которая была с нами в тот вечер, когда мы с ним расстались.
Эрик немного помолчал.
– Если б ты с ним не порвала, ты сейчас уже была бы за ним замужем.
– Ох, не говори, страшно подумать.
– У тебя была бы собственная квартира, и ты бы бросила службу.
– Не в этом суть. Конечно, мне приходится служить, чтобы помогать семье. Но ты об этом не беспокойся, все это неважно.
– Как же неважно? Больше всего на свете я хочу жить с тобою вместе – возвращаться домой и знать, что ты меня ждешь, ходить с тобой в кино, читать книги и вместе спать. И чтобы так было каждый день, всю жизнь. Вот чего я хочу. Сабина, ты меня любишь?
– Ты ведь знаешь. – Голос ее вдруг ослабел.
– Тогда сколько же мы еще должны ждать? Судя по словам Хэвиленда, я очень не скоро закончу диссертацию, и тогда только начну искать себе место. Так больше не может продолжаться.
– Не знаю, Эрик…
– Если б только у нас было такое место, где мы могли бы побыть вдвоем, все было бы иначе. Мы бы не чувствовали себя такими неприкаянными. Ты иногда думаешь, что мне с тобой плохо. Это неправда. Мне с тобой чудесно. Я даже не представляю, как бы я мог жить без тебя. Плохо то, что мы не можем пожениться. А что, если мне уйти из общежития и снять себе комнату?
– Это невозможно, – возразила Сабина. – Ведь мы уже об этом говорили. Аспирантская ставка – тысяча долларов в год, значит, меньше двадцати долларов в неделю. Из них ты шесть долларов платишь за комнату в общежитии, на еду и сигареты уходит полтора доллара в день, всего шестнадцать пятьдесят, и остается у тебя только три пятьдесят.
– Почему же мне эти три пятьдесят не платить за комнату? Если прибавить то, что я плачу сейчас, получится сорок долларов в месяц.
– Да потому, что у тебя их фактически нет, – ответила она. – Ты должен каждую неделю откладывать один доллар на черный день, тебе нужно время от времени стричься, а скоро тебе понадобится новый костюм.
– Зачем? И этот хорош.
– Да, но надолго ли тебе его хватит? Будь же практичным, Эрик. Если бы я думала, что мы можем прожить на твои двадцать да на то, что я выкрою из моих восемнадцати, я сама давно попросила бы тебя жениться на мне. Но я должна почти все деньги отдавать семье.
– К черту практичность, если в результате получается, что из-за долларов и центов двое влюбленных не могут жить вместе! А как же живут другие? Или мы должны ждать, пока начнется следующий период процветания?
– Вот что, – сказала она наконец, глядя прямо перед собой. – Я давно уже об этом думаю, и теперь, когда ты побывал у нас, я хочу с тобой поговорить. Мы можем пожениться, если, конечно, ты этого хочешь, – осторожно добавила она.
– Разумеется, хочу!
– И жить у меня. Мы могли бы поселиться в моей комнате. Места в ней хватит. Джо и Мэри живут же в своей. – Она нерешительно взглянула на него. – Мог бы ты на это согласиться? Ты сказал, что тебе понравилась моя семья.
– Очень понравилась, – подтвердил он. – Они чудесные люди, но…
– Ну, и все, – быстро сказала она. – Я спросила просто так, на всякий случай. Не надо ничего объяснять.
– Нет, я должен объяснить, – резко сказал он. – Ведь тебе обидно. Я же чувствую это, и ты напрасно говоришь таким веселым голосом. Понимаешь, Сабина, моя работа начинается, когда я прихожу домой. Мне не захочется каждый день после обеда играть в покер. Это хорошо изредка, но мне нужно много читать. Нужно просматривать письменные работы и делать еще миллион дел, над которыми надо сосредоточиться. Кроме того, жить с ними – это совсем не то, что жить одним. Ты сама знаешь.
– Я это давно поняла, – грустно призналась она. – Но я думала, что ты как-то сумеешь это уладить. Все-таки я рада, что ты сказал одну вещь. Мне это так приятно.
– Что именно?
– Ты сказал, что тебе трудно не из-за меня, что в этом виноваты обстоятельства. И это правда, потому что, будь вместо меня другая, было бы то же самое.
– Что? Да как же может быть то же самое с другой. Никого, кроме тебя, мне не нужно. И не огорчайся, – сказал он, – мы придумаем, как сделать, чтоб быть вместе, или просто подождем, пока это будет возможно. Если б я только знал наверняка, что ты захочешь ждать, – мне больше ничего и не надо.
– О, нашел о чем беспокоиться, – мягко сказала она. – Разве я стала бы так поступать или говорить, если б я не была готова ждать хоть сто лет?
Он на ходу крепко сжал ее руку.
– Слушай, – задумчиво сказал он, – если я буду работать девяносто шесть часов в сутки и подгонять Хэвиленда кнутом, нам придется ждать меньше ста лет!

2

На следующее утро Эрик явился к Хэвиленду. По-видимому, Хэвиленд вчера, как и много дней подряд, работал допоздна – он выглядел бледным и изможденным. Даже элегантность его как-то потускнела. Присев на табуретку, чтобы рассказать Эрику о ходе работы, он то и дело потирал лицо и глаза, стараясь согнать усталость.
– Большая часть основных деталей уже на месте, – сказал Хэвиленд. – Остальные будут скоро готовы и доставлены через одну-две недели. Сейчас нам нужно определить расположение деталей, а затем приступить к сборке.
– Значит, все прекрасно, – сказал Эрик. – Ведь сборка пойдет уже автоматически.
– Нет, – сказал Хэвиленд, – тут-то и начнется главная работа. Мы соберем основные узлы, потом вмонтируем в них измерительную аппаратуру. Теперь все будет зависеть от техники, – продолжал он. – Можете на время совершенно забыть теоретическую физику, забыть об атомном ядре. Отныне нам предстоит заниматься чисто техническим трудом, почти не требующим научных знаний. На этой стадии уже нет смысла обращаться к помощи слесарей и стеклодувов, потому что в процессе работы нам придется изобретать, а изобрести то, что нужно, можно, лишь зная общий план. Знаем же его только вы да я. Так что достаньте себе комбинезон и приготовьтесь к грязной работе. Образ ученого в белоснежном халате – это годится только для фармацевтов и для рекламных картинок, а мы с вами будем иметь дело с гаечными ключами, отвертками, паяльными лампами и токарным станком. Понадобится ползать по полу – будем ползать. Теперь нам пригодятся ваши замечательные технические навыки, которые вы приобрели осенью в мастерской. Вы там хоть чему-нибудь научились?
Эрик засмеялся.
– Это будет видно по работе.
– Ладно, посмотрим. Вот вам несколько эскизов собирающих сеток и опорных стоек. Сделайте их из латуни, допуск здесь правильный. Если указано плюс или минус одна тысячная дюйма, значит, именно так и должно быть. Штуки две вы наверняка испортите, прежде чем добьетесь точности.
Хэвиленд переоценил умение Эрика. Он испортил не две, а пять деталей, прежде чем ему удалось соблюсти расчеты. Но следующая порученная ему деталь далась уже гораздо легче, а третью он сделал только после двух неудачных проб. Работа пошла на лад.
Токарный, сверлильный и фрезерный станки постепенно раскрывали перед Эриком свои секреты. Если станок был налажен как следует, резец выбран верно и установлен под правильным углом, а шпиндель вращался с должной скоростью, то работа спорилась под мерное гуденье мотора. Медная, латунная или стальная стружка тонкой нескончаемой лентой вилась из-под резца, бесформенный кусок металла постепенно приобретал нужную форму. Но при малейшей ошибке станок начинал шумно протестовать, оглашая мастерскую неровным стуком. Этот шум приводил Эрика в исступление – он означал, что энергия станка направлена неверно и стремится вырваться из-под контроля.
Несколько недель подряд Эрик изучал технические свойства разных металлов, словно вникая в характеры старых знакомых. Медь так мягка и податлива, что с ней надо обращаться ласково. Латунь – удобный, хрупкий материал, с ней легко и приятно работать. Стали обнаруживали самые неожиданные качества – одни оказывались твердыми, другие – мягкими, с вкрапленными в них твердыми узлами. Когда Эрику приходилось работать с никелем, его положительно охватывал ужас. Он предпочитал работать со стеклом, так как в этом деле мог показать свою сноровку, и, когда Хэвиленд заметил ловкость Эрика, он всецело поручил ему высоковакуумную часть насосной системы.
Стекло казалось Эрику материалом для художника. Тут нужны не инструменты, а глаз, дыхание, чувство времени и уменье точно соразмерить пламя паяльной лампы. При каждой операции возникали свои проблемы. Определив размеры участка, над которым ему предстояло работать, Эрик водил по стеклу широкой струей гудящего пламени. Когда стекло достаточно нагревалось, он уменьшал язык пламени до размеров указательного пальца, и оно, таким образом, беспрерывно било в определенное место, которое было чуть шире самой струи. Стекло под огнем постепенно теряло свою прозрачность и становилось вишнево-красным и мутным. Для пробы Эрик осторожно дул в стеклодувную трубку – красное пятно слегка выпячивалось, как напряженный мускул, затем начинало опадать. Еще несколько дуновений, чтобы проверить мягкость колеблющегося стекла, затем Эрик усиливал пламя, и под свистящей струею стекло превращалось в раскаленную добела жидкую массу. Резкое, сильное дуновение – и вздувался пузырь, такой тонкий, что он тотчас же лопался. Мягкое пламя лизало края тончайшей пленки, пока не появлялась круглая дырочка – именно там, где было нужно Эрику, с диаметром точностью до одного миллиметра, с закраинами, удобными для спайки.
Однако вскоре Эрик опять потонул в огромном количестве деталей. Он знал назначение каждой из них, но утратил способность мысленно соединять их в одно целое и представлять себе прибор в собранном виде. Хэвиленд, по-видимому, не испытывал ничего подобного, и Эрик, не переставая трудиться, постоянно ощущал страх, что это дело окажется ему не по силам, что только его неопытность и отсутствие глубоких знаний мешают ему видеть перед собой конечную цель. Он снова вспомнил слова Фокса о постоянной борьбе, которую приходится вести физику, и спрашивал себя, что же заставляет его биться головой о явно непреодолимую преграду.
В нем постепенно нарастал благоговейный страх перед током высокого напряжения. Он чувствовал, что этот страх порожден постоянной нервной спешкой; его обуревало страстное желание как можно скорее закончить опыт, но тем не менее, выполняя какую-либо опасную работу, он становился осторожным, как кошка.
Эрик знал, какую опасность представляет нечаянное прикосновение к обнаженным металлическим частям, находящимся под током высокого напряжения. Работая над деталями основного прибора, он с трепетом поглядывал на Хэвиленда, собиравшего высоковольтный генератор на другом конце комнаты. Смутный страх, который внушал Эрику высокий вольтаж, порождал в нем ненависть к предстоящему опыту. И хотя с каждым новым заданием возрастала ответственность, а вместе с нею и интерес к работе, в нем постоянно копошилась тревога, и он стал нервным и раздражительным, потому что ему приходилось скрывать ее от Сабины.
Примерно через месяц после обеда в семье Вольтерра Эрик и Сабина были в гостях у одной из ее подруг, которая работала с нею в универсальном магазине и недавно вышла замуж. По обоюдному соглашению они ушли оттуда очень рано. Глядя, как молодые хозяева расхаживают по собственной квартире, прислушиваясь к уютному гулу холодильника, следя за хозяйкой, которая то и дело выбегала в крохотную кухню, Эрик и Сабина испытывали глубокое отчаяние. Все это говорило о том, что другие люди, неважно каким путем, ведь ухитряются же добыть кусочек настоящего счастья!
Сабина и Эрик, выйдя на улицу, попали в суматоху, которая всегда царит на Бродвее в субботу вечером, часов около десяти. Не сговариваясь, они свернули в сторону от ярко освещенных, шумных улиц.
– До чего же они самодовольны, – сказал Эрик. – Оба просто таяли от счастья. Они очень милые люди, но, честное слово, Сабина, останься я там немножко дольше, я бы их возненавидел.
– Так приятно было на них смотреть: они принимают все это как нечто вполне естественное.
– Да, – ответил он. – И все так похоже на правду – почти как в кино!
– Ах, Эрик! – она просунула руку под его локоть и опустила ее к нему в карман. – Мы же обещали друг другу никогда не говорить об этих вещах. От этого только еще тяжелее становится. Придет время, и у нас тоже все уладится.
– Да, если мы доживем, – вырвалось у него, и тотчас же он пожалел о своих словах. Между ними существовал молчаливый уговор – не падать духом в одно и то же время. Если один из них начинал унывать, другой должен был ободрять его, и сейчас Эрик почувствовал, что взвалил на Сабину слишком тяжелое бремя.
– Эрик, я недавно прочла, что одного ученого в университете Корнелля во время опыта убило током в десять тысяч вольт. Это страшно много, по-моему. У вас тоже будет такой сильный ток?
– Да, примерно такой, – сказал он. Их генератор был рассчитан на полмиллиона вольт. – Весь вопрос в осторожности, вот и все.
Они обогнули площадь Колумба и подошли к широкому темному кварталу Бродвея, где в неосвещенных витринах слабо поблескивали новые автомобили. Лицо Эрика стало напряженным – Сабина нечаянно пробудила в нем прежний страх.
– В осторожности? – в голосе Сабины слышалась недоверчивость. – Почему же тот физик был неосторожен? Ведь он, наверное, был опытный человек.
Эрик резко обернулся к ней.
– Не бойся, Сабина! – Эти слова прозвучали как строгое приказание. – Ведь это же просто случайность. Вспомни, сколько людей изо дня в день работает с высоковольтным током, и все они остаются целы и невредимы. Но о них не пишут. Пишут только о таких вот неосторожных. Кроме того, при наших темпах мы с Хэвилендом, наверно, умрем от старости, прежде чем пустим в ход наш генератор, – с горечью добавил он.
– Но вы так много работаете. Должны же вы двигаться вперед, Эрик.
– Мы и движемся, – устало сказал он. – У меня есть все, чего мне хотелось, и я даже не имею права жаловаться на то, что работаю бесплатно, – ведь меня не нанимали на работу, а просто предложили помощь, чтобы я мог получить докторскую степень. Подумай, сколько на свете людей, которые отдали бы все, чтобы только иметь возможность изучать науку, как я, и которым это все-таки недоступно. А сколько людей даже не знают, чего они хотят. Слава Богу, я по крайней мере знаю, чего хочу, и иду к своей цели. Конечно, мы движемся вперед, Сабина. И все идет хорошо. Мы работаем все время, кроме тех часов, когда я бываю с тобой, а Хэвиленд – со своей возлюбленной.
– Что она собой представляет?
– Я ее видел только два раза, да и то мельком. Но он часто звонит ей по телефону, и, по-моему, они не очень счастливы. Я всегда знаю, когда он виделся с нею накануне, – он приходит сам не свой. Она – очень хорошенькая блондинка; на ней какой-то блестящий налет роскоши, как на этом чемодане. – Они проходили мимо магазина дорожных вещей в северной арке площади Колумба; в витрине были выставлены самые разнообразные вещи, от чемоданов из прессованной бумаги и искусственной кожи до роскошных кофров из воловьей кожи, на один из которых и указал Эрик. – Вся беда в том, что она замужем.
– Почему же она не разведется и не выйдет за Хэвиленда?
– Кто его знает почему. Кто может вообще что-нибудь знать? Кто знает, почему люди не делают того, что следует? Почему тот старичок продает цветы в этом пустынном месте, а не пойдет на Таймс-сквер? И почему мы с тобой ведем себя так, а не иначе? Почему мы не снимем себе комнату, чтобы побыть наедине, а бродим по улицам?
Сабина как-то странно притихла. Они молча прошли три квартала, затем, словно не расслышав его слов, она снова спросила, на этот раз еле слышно:
– Ты все-таки будешь осторожен в лаборатории?
– Не беспокойся, – ласково сказал он. – Я знаю, о чем ты думаешь. Такие мысли и мне иногда приходят в голову, но все будет хорошо. О, мы можем подождать.
– Нет! – сказала она. – Ждать мы не можем!
Его поразило сдержанное напряжение в ее голосе, и он повернулся, чтобы заглянуть ей в глаза, но она упрямо смотрела перед собой.
– Нам незачем ждать, – продолжала Сабина. – Что это нам даст? Мы ведем себя, как дети, вот и все. Конечно, мы можем обвенчаться, когда ты закончишь опыт и получишь работу, но совершенно ни к чему откладывать все остальное. От этого только еще тяжелее.
Эрик остановил ее посреди пустынной мостовой. Они стояли между двумя уличными фонарями, и тени их слабо чернели на темном тротуаре.
– Боже мой, у тебя такой несчастный голос, – сказал он.
– Нет, я совсем не несчастна. Во всяком случае не так, как ты думаешь.
– Тебя удручает, что все это еще так нескоро.
– Нет, честное слово, нет. Но мы все время только и стараемся сделать друг друга несчастными. Надо брать от жизни все, что можно.
– Ты действительно так думаешь? – спросил Эрик и руками притянул к себе ее лицо. Даже в темноте он увидел, что глаза ее блестели от злости. – Ты согласна на это?
– Да, – сказала Сабина. Поглядев ему прямо в глаза, она высвободилась из его рук и прижалась лицом к его груди. – Я хочу этого, – прошептала она.
Эрик крепко сжал ее в объятиях. Он так ее любил, что не мог выразить это словами. Покачав головой, он с отчаянием произнес:
– Я разузнаю и постараюсь найти что-нибудь подходящее.
– Только не будем откладывать, – умоляюще сказала она. – Давай найдем что-нибудь сейчас же. Неужели тут поблизости нет гостиницы?
– Квартала за два отсюда есть гостиница, мы проходили мимо. Она маленькая и, наверно, недорогая. Пойдем туда. У меня есть четыре доллара.
– Но ведь не можем же мы явиться так, без вещей? Ох, Эрик, неужели мы должны опять откладывать из-за какого-то чемодана? – Казалось, Сабина вот-вот заплачет.
– Я забегу в тот магазин, мимо которого мы шли, – сказал Эрик. – Куплю что-нибудь самое дешевое. Видишь закусочную на той стороне? Подожди меня там и съешь что-нибудь. Я вернусь через несколько минут.
Закусочная была почти пуста; Сабина присела к стойке и заказала кофе, но не притронулась к нему. Ее охватило тоскливое волнение, она уже испытывала его тысячу раз в жизни, когда сдавала экзамены или когда искала работу. От такого волнения кровь не приливала к лицу, в нем не было ни радости, ни ликования.
Ей казалось, что прошло уже много времени, когда наконец вернулся Эрик с чемоданчиком чуть побольше коробки для бутербродов;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51


Загрузка...