А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– Подумать только, вы приехали с другого конца города за моими лягушками, а я вас принял за шпика! Но что вы хотите! В этом мишугэне сумасшедшем (евр.)

мире у меня только и есть, что свой дом. К лягушкам полагается коробка. Завернуть?
– Не надо. Я понесу в коробке, – сказал Эрик. Он чувствовал, что Зарицкий теперь относится к нему с симпатией.
– Ладно. Значит, у меня остается теперь тысяча четырнадцать штук. – На его больном лице появилась улыбка. – Мало-помалу я с ними разделаюсь. Скажите, а вы-то откуда приехали за моими лягушками? Простите за вопрос, но мне просто приятно было бы знать; на секундочку я снова могу поверить, что если сделать мышеловку получше… – Он покачал головой. – Кто проложил дорогу к моей двери? Мыши. Нет, когда я стал продавать лягушек, когда я впервые получил патент, – ай, какой был день, какой был день! – вздохнул он. – Пятьсот долларов авторских процентов одним чеком. Пятьсот долларов, – медленно повторил он. – Мы с женой глаза вылупили на этот чек, и я сначала даже не мог сосчитать на нем нулей. Вот тогда я узнал, что значит быть Рокфеллером.
Эрик внезапно вспомнил тот день, когда он впервые ощутил себя богатым; это было во время поездки на Кони-Айленд с Сабиной и Джоди. Он оцепенел, пораженный жутким сходством между собой и этим неудачником. Он никогда не сможет рассказать об этом Сабине, это как дурной сон, который вспоминаешь, но никогда никому не рассказываешь.
Зарицкий продолжал предаваться воспоминаниям.
– Боже, сколько мы строили планов! Жена непременно хотела приодеть детей, потом куда-нибудь поехать. Но я решил по-своему. Я человек деловой. Сначала мы уплатили по всем счетам, так что получили опять хороший кредит. Доктор, страховка – счетов было больше чем на двести долларов. А на остальное я хотел запатентовать несколько других идей, которые у меня были. Идей, дорогой сэр, – у меня была целая куча идей! Каждый месяц получать по одному патенту – это пятьсот долларов в месяц. Можете надо мной смеяться, но я решил быть скромным и благоразумным и подавать заявку на патент не чаще чем раз в два месяца. Зачем быть свиньей? Так я вычислял да прикидывал, и видите, чем это кончилось? Я по-прежнему сижу в своей лавке.
– Что же произошло с лягушками? – спросил Эрик, думая про себя: что же произошло с моими мечтами?
– Что произошло? Да ничего не произошло. Мои авторские проценты составляли один цент с лягушки. Ясно, вы бы подумали, что в стране, где сто двадцать миллионов людей, хоть миллион захочет же купить лягушек. Ну, может, вы бы и не подумали, а я так думал. Фабрика Темпла изготовила сто тысяч штук и распродала три четверти, остальное пошло на свалку; я купил их по центу за штуку и вот уже десять лет продаю по одной людям вроде вас, которые как-нибудь прослышали о них и разыскали меня. Теперь-то это для меня просто так, товар и все, а сначала – о, то были золотые дни, уж поверьте.
Эрик смотрел на него, как зачарованный. Этот человек и его жизнь – оборотная сторона медали. Пусть бы Сабина поглядела на все это и тогда бы судила, прав он или нет. Он отбросил мысль о сходстве между Зарицким и собою, словно срывая с себя одежду, кишащую заразными микробами несчастья. Он заставил себя не думать об этом старике как о живом, напоминающем его самого, человеке с прошлым и будущим. Эрик немедленно выбросил из головы все мысли о нем как о человеческом существе и решил видеть в нем только препятствие, мешающее его планам.
– А кроме игрушек, вы никогда ничего не изобретали? – спросил он.
– Игрушки – это что, – усмехнулся лавочник. – Я как-то придумал совсем особенный мост – правда, мне не удалось продать это изобретение.
В нескольких словах он объяснил свою идею. Сначала она показалась Эрику нелепой и смешной, затем он понял, что в основе замысла лежит вполне здравая и даже смелая мысль. Зарицкий рассказывал небрежно, часто неправильно употребляя технические термины, и в воображении Эрика вставал подвесной мост. На секунду ему показалось, что замысел просто гениален. Затем он обнаружил ряд недостатков, и сверкающий мост рухнул и рассыпался на куски. Конечно, идея в конце концов нелепая, но в ней было нечто близкое к гениальности. Нет, к Зарицкому нельзя относиться как к неодушевленному препятствию! Этот старый свитер, эта фуражка и белый халат скрывали за собой огромный изобретательский ум, внушающий уважение, несмотря на явный недостаток знаний.
– В прошлую войну я служил в инженерных войсках, – рассказывал Зарицкий. – Там-то я и обнаружил, что меня тянет к технике. Я немножко отравился газами и, лежа в госпитале, прочел несколько технических книжек. И тут меня просто стали одолевать всякие идеи. Я думал, что Ирвинг Зарицкий будет не хуже Томаса Эдисона. Но когда я вышел из госпиталя, я решил жениться. Городские власти, чтобы помочь ветеранам войны, давали им газетные киоски, ну и я тоже стал продавать газеты. В свободное время я обдумывал свои идеи, записывал их и продавал тем, кто этим интересовался. Между делом я занимался игрушками. Наконец пошли в ход мои лягушки. Я думал, это только начало, а оказалось, что это конец. Больше мне ничего не удалось продать.
– Вы на все ваши изобретения берете патенты?
Зарицкий поглядел на него снисходительно, как на неразумное дитя.
– Да разве это возможно? У меня только два патента – на лягушек и на резец, который я придумал давным-давно. На него я ухлопал остатки моих авторских процентов за лягушек, после того как заплатил все долги. Я вложил все деньги в патент и думал, что этот резец – мое лучшее изобретение. Он и в самом деле неплохой, но, должно быть, его трудно применить на практике…
Зарицкий снова стал для Эрика только препятствием, но в это время в лавку вошел мальчик в вязаной курточке и попросил воды с вишневым сиропом.
– Две ложки сиропу, мистер Зарицкий.
– Будто я, Марио, не знаю. Знаю лучше, чем ты.
– Что же это за резец? – спросил Эрик.
– Вы разбираетесь в технике? Мало кто в ней что-нибудь смыслит, а для таких, кто не понимает, объяснять – только время зря тратить. Ах, вы понимаете в технике? Ну, так я вам расскажу. Как-то я присмотрелся к конькам своей дочурки, они-то и навели меня на мысль. Марио, хватит с тебя сиропа? Я и начал допытываться, почему коньки скользят по льду. Люди редко задумываются над подобными вопросами, разве только вот такие, как я. Понимаете, вы становитесь на коньки, тем самым надавливая на лезвие, вот именно, надавливая, – и получается очень большое давление на узком пространстве. Понимаете? И что же выходит? Оказывается, что сильное давление вызывает таяние даже при низкой температуре – значит, лед под лезвием коньков начинает немножко таять. Лезвие делает во льду узенький желобок, и, таким образом, конек врезается в лед. Вот почему конькобежцы скользят и не падают.
Эрик слушал, и в нем боролись противоречивые чувства. Нет, Зарицкого не так легко отмести в сторону. Он верно понимал основной принцип резца. И он вовсе не свихнувшийся маньяк. Как бы ни исказили теоретические принципы его резца юристы, которые составляли заявку, Зарицкий отлично понимал дело.
– Так что, вы видите, – говорил Зарицкий, споласкивая стакан Марио, – я пораскинул мозгами и спросил себя: если это получается на льду, так почему бы не попробовать на другом материале, имеющем точку плавления? Взять, к примеру, медь, латунь или сталь…
– И все это вы придумали только благодаря конькам вашей дочери? – спросил Эрик.
Зарицкий выпрямился. Он с любопытством оглядел Эрика – его хорошо сшитый костюм, безукоризненно чистую рубашку, добротную солидную шляпу, затем взглянул ему прямо в глаза, но тотчас же отвел взгляд в сторону. Видимо, ему пришла в голову тревожная мысль. Он ответил Эрику спокойно, но тон его с каждым словом становился все нерешительнее.
– Да, но я с ней давно уже не виделся. Теперь она взрослая девушка. – Зарицкий схватил чистую тряпку и стал вытирать застекленную часть прилавка, служившую витриной, явно не сознавая, что делает. – Несколько лет назад жена моя уехала к своей сестре. Когда приходится жить одними надеждами, то одному легче перебиться, чем двоим. Сначала, конечно, – так как потом вам начинает казаться, что из вас вынули сердце. Но разве она виновата? Кто знает, может, мне опять удастся попасть в точку. Я придумал снаряд для зенитной артиллерии и послал проект в военное министерство. Взрываясь, он выбрасывает куски проволоки, которые могут повредить крыло или пропеллер самолета. Посмотрим, что из этого выйдет.
Эрик оглядел лавку, ища взглядом, что бы такое купить подороже. Но здесь не было ни одной вещи, которая стоила бы достаточно, чтобы это было ощутимо для пожилого человека, давно уже потерявшего всякую надежду и только по привычке повторявшего слова утешения. Ничего у него не получится с этим снарядом, как и со всеми другими идеями, потому что он слишком мало знал, чтобы дать им надлежащее развитие. Он действовал только по интуиции, а этого недостаточно. Ему не хватало так много, что все его попытки были обречены на провал.
Вдруг Эрик понял, чем объясняется эта сдержанность Зарицкого, его терпеливые ответы и беспрестанные поглядывания в сторону. Зарицкий боялся его – боялся физически. Он ждал, что Эрик вот-вот выхватит револьвер и станет грабить его лавку. Он не сомневался, что его посетитель – гангстер, выжидающий удобной минуты, чтобы ограбить бедного старика. Сначала он принял его за солидного делового человека, приехавшего из центра купить игрушку, но разве такой человек станет терять столько времени в его лавчонке, расспрашивая о том о сем? Какой-нибудь сосед в потертом костюме или в куртке на молнии – еще куда ни шло, но такой человек, как этот, – нет, тут что-то неладно. Эрик понял, что Зарицкий отвечает ему так покорно только потому, что чувствует себя в его руках и не видит никакого выхода. Он вспомнил слова Фабермахера о том, как апатично и безропотно люди ждут своей гибели, если она кажется им неизбежной. Ему стало тошно при мысли, что его присутствие может кого-то привести в ужас. Но ведь не мог же он сказать вслух: «Не бойтесь меня!»
Он поглядел на Зарицкого и с ужасом увидел на его лице выражение животного страха. Не сказав больше ни слова, Эрик вышел из лавки. Он дошел до стальных сводов воздушной электрички и, поднявшись на платформу, бросил лягушек в урну для мусора. Ему казалось, что, если бы он выбросил их где-нибудь поблизости от лавки Зарицкого, это было бы похоже на презрение, а он испытывал нечто совсем другое – скорее какое-то неясное чувство вины.
Эрик ехал обратно с ощущением внутренней пустоты. Через некоторое время он вдруг поймал себя на том, что думает о Зарицком, как о давно умершем человеке. Если спокойно поразмыслить, то патент Зарицкого в общем довольно ничтожная преграда на его пути и прорвать ее не труднее, чем бумагу, на которой он напечатан, и к тому времени, как Эрик доехал до вокзала Грэнд-Сентрал, этой преграды больше не существовало. Без всяких усилий он находил теперь сотни лазеек. Это оказалось до того легко, что сейчас он с трудом припоминал все те волнения и тревоги, которые причинил ему Зарицкий. Эрик уже не мог воскресить в своем воображении тот отвратительный, ненавистный образ, и ему даже не верилось, что он еще так недавно всей душой ненавидел совершенно неизвестного ему человека, ненавидел даже его имя.
Придя в лабораторию, он позвонил Арни и долго разговаривал с ним, подробно объясняя свой план действий. В конце концов Арни согласился с его доводами.
– Что ж, все это звучит недурно, – сказал он. – Разбив свой патент на две части, вы как бы перекидываете над Зарицким мост. Мне нравится ваш довод, что идеей Зарицкого с незапамятных времен пользуются все слесари, делающие коньки. Такие простые и наглядные примеры всегда положительно действуют на бюро патентов. Так что не теряйте времени, составляйте заявку и давайте ее нам. Я сообщу Дэмпси, что дело на мази. Сказать по правде, я не ожидал, что это вам удастся.
Эрик положил трубку, изнемогая от безмерной усталости. Он забыл спросить Арни, что тот думает относительно организации новой фирмы. Арни обещал ему высказать свое мнение, как только он убедится, что Эрик на законных основаниях может получить патент, но сейчас Эрик не мог себя заставить интересоваться этим. Сегодня он не только увидел Зарицкого своими глазами. Он проглотил этого человека, медленно смакуя едкий вкус человеческого отчаяния. И этот человек превратился внутри него в железо и наполнил металлическим холодом его кровь, кости и нервы. Эрик стал таким жестким и холодным, что, казалось, ничто не могло теперь его тронуть. Придя домой, он тотчас предложил Сабине пойти в кино, не дав ей времени задать ему хоть один вопрос. Он глядел на чудовищные лица, мелькавшие на экране, слушал пронзительные квакающие голоса, но ничего не видел и не чувствовал. Ровно ничего.

4

Не прошло и месяца, как Эрик узнал мнение Арни о возможности учреждения особой фирмы для производства и сбыта его станка. Но ему довелось услышать об этом не от Арни, а от Тернбала. Через две недели после того, как Эрик передал юристам заявку на патент, Тернбал вызвал его к себе. Направляясь в кабинет Тернбала, Эрик, к своему удивлению, столкнулся в коридоре с Арни.
– Вы ищете меня? – спросил Эрик. – Подождите минутку, мне нужно зайти к Тернбалу.
– Нет, я жду лифта, – сказал Арни. Вид у него был почему-то смущенный, а в низком приятном голосе слышались заискивающие, ласковые нотки. – Я хотел зайти к вам попрощаться. Уезжаю в Вашингтон. Разделался наконец с делами, которые метя тут задерживали. – В это время вспыхнул красный глазок, и дверца лифта открылась. Арни вошел в переполненную кабину и обернулся к Эрику: – Но мы с вами еще увидимся. Я буду приезжать в Нью-Йорк каждую неделю. Как поживает Сабина?
– Да все еще косится на меня.
– Ничего, она скоро образумится, это пройдет.
Он ухмыльнулся и в знак приветствия прикоснулся к полям своей аккуратной шляпы; металлическая дверь захлопнулась, скрыв за собою его мясистую физиономию.
– Хочу вас поздравить с удачей, – широко улыбаясь, сказал Тернбал Эрику и похлопал по сиденью кресла рядом со своим столом с таким видом, словно его переполняют теплые чувства, но он считает неудобным для мужчины проявлять их открыто. – Должен вам сказать, что вы вытащили меня из беды, – понизив голос, продолжал он. – Наше правление готово было перегрызть мне глотку за расходы на лабораторию и прочее. Я вам не хотел об этом говорить, потому что всех дохлых кошек, которых швыряют в вас, я должен принимать на себя – такая уж моя доля. Помните, когда-то я вам говорил, что доведу вас до победного конца? Вот теперь-то мы покажем этим болванам, кто был прав. Теперь мы можем хохотать им в лицо. – Блаженно улыбаясь, он покрутил головой и нежно поглядел на Эрика. Он весь сиял. Он был так доволен Эриком, что даже потрепал его по колену. – Ваше маленькое изобретение, несомненно, окупит все расходы, и вы, пожалуйста, не думайте, что я его не ценю.
Эрик откинулся на спинку кресла с глубоким вздохом облегчения.
– Вы еще не видели резец в действии. Правда, он еще не совсем готов, но я с радостью продемонстрирую его вам, когда вы захотите.
Тернбал удовлетворенно хмыкнул.
– Незачем мне его смотреть. Главное, его видел Арни О'Хэйр. Ведь он его видел?
– Несколько раз.
– Вот, это главное. – Тернбал простер перед собой руки. – На вашем месте я бы развязался со всем этим как можно скорее. Сколько еще вам понадобится времени?
– Для чего?
Тернбал удивленно поглядел на него.
– Я думал, что вы с О'Хэйром неразлучные друзья. Разве вы не знаете, что он вел переговоры от имени фирмы «Фидер-Джон», которая хочет приобрести права на станок? Да ведь мы только что заключили договор. Десять минут назад. Теперь остается лишь оформить документы.
Эрик глядел на него во все глаза; он страшно побледнел, а горло его сжала болезненная спазма. Несколько секунд он боролся с ужасным, тошнотворным ощущением.
Тернбал заметил, что с Эриком творится что-то неладное, и на лице его отразилось неподдельное изумление; однако он продолжал тем же непринужденным тоном:
– Вы же знаете, что Арни связан с фирмой «Фидер-Джон» через жену. Так вот, этот ваш резец может совершенно выбить у фирмы почву из-под ног. Конкурировать с ним они никогда не смогут. Ведь ни в одной отрасли американской промышленности нет такой сильной конкуренции, как в машиностроении, тут люди грызутся, как собаки, лишь бы выскочить вперед. А с другой стороны, если фирма «Фидер-Джон» будет иметь ваш станок в своем распоряжении, она станет еще сильнее, чем прежде. Ну, Арни-то, как вам известно, стреляный воробей, не сунется в воду, не зная броду. Цена, наверное, многим пришлась бы не по карману, но на прошлой неделе Арни сказал мне, что все в порядке. Он слетал в Кливленд и продал ваше изобретение своей фирме. Фактически фирма теперь будет работать на нас; впрочем, как там ведется бухгалтерия – неважно, важно только то, что идет в наш карман.
Эрик поднялся с кресла; лицо его застыло, и только глаза сверкали лихорадочным блеском.
– А меня тоже продали вместе с моим изобретением? – тихо спросил он.
Лучезарная веселость Тернбала немного померкла, и на лице его вновь появилось растерянно-удивленное выражение.
– Нет, что вы. Ведь эта фирма не работает над новыми изобретениями, они покупают готовое.
– А кому же будет поручено техническое руководство производством станка?
– Да никому, – ответил Тернбал таким тоном, словно Эрик задал совсем уж глупый вопрос. – Для чего? Они не собираются пускать его в производство, это им вовсе ни к чему. Только за этот год у них накопилось невыполненных заказов на десять миллионов долларов. Вот в чем суть.
– Значит, мое изобретение будет ржаветь у них на полке?
– Да, конечно, – до поры до времени. Они покупают впрок всякие изобретения, которые когда-нибудь в будущем, в случае если фирма обанкротится, могут сослужить им хорошую службу; Американская компания, например, сейчас имеет право на двадцать процентов имущества фирмы «Фидер-Джон». И все очень довольны, не исключая и членов правления. И мне хочется, чтобы вы тоже были довольны, Эрик. Я уже вам говорил, что я очень вам благодарен и сумею это доказать. С этих пор вы будете получать на восемьсот долларов в год больше. И обстоятельства складываются так, что вы будете получать их в Ньюарке, – добавил он небрежно, но слегка изменившимся тоном. – Мы на некоторое время закрываем лабораторию и все внимание сосредоточиваем на производстве. Мы можем применить ваши теории и прочее к токарным станкам.
Эрик, меривший шагами комнату, вдруг остановился, и на лице его появилась горькая, задумчивая улыбка.
– Восемьсот долларов? – спросил он. – Давайте-ка подсчитаем. У «Фидер-Джон» скопилось заказов на десять миллионов долларов! Допустим, что доход будет равняться двадцати пяти процентам, тогда двадцать процентов с этого дохода составит для Американской компании полмиллиона в год чистой прибыли, без вычета налогов. Да ведь один только процент с этого дохода составляет пять тысяч долларов!
– Погодите-ка, – серьезно сказал Тернбал. – Вы ставите меня в трудное положение, Эрик. В конце концов, в Ньюарке вашим начальником будет Фрэнки Хоппер, и черт возьми, естественно, что он должен получать больше, чем вы. Ей-богу, не станете же вы требовать, чтобы я повысил жалованье Фрэнки только затем, чтобы и вы получали побольше! Конечно, Американская компания морально многим вам обязана. Я вполне признаю это, Эрик. Можете улыбаться сколько угодно, но постарайтесь быть хорошим солдатом, и не пройдет и нескольких лет, как вы будете полностью вознаграждены, вот увидите!
– О, конечно, – сказал Эрик, – конечно!
Ему было трудно говорить, в горле у него застрял болезненный смешок. Через несколько секунд ему удалось подавить его, но спазма в горле не проходила. Он глядел на Тернбала и думал, не дать ли ему хорошенько по физиономии.
– Вы забыли одно, – сказал Эрик. – Ведь патента-то еще нет. Что если я вдруг забуду все, что знал об этом станке? Бывают же такие случаи.
В Тернбале вдруг отчетливо проступили черты тощего злого человека. Медленно повернувшись вместе со своим креслом, он с минуту разглядывал письменный стол, постукивая пальцем по покрывающему его стеклу, потом поднял на Эрика жесткий, колючий взгляд.
– Не валяйте дурака, – резко сказал он. – Вы работали на нас и получали за это деньги. Если вы недовольны, можете в любое время уходить на все четыре стороны. В любое время. Но все, что вы сделали, все, что вы придумали, и все, что вы сконструировали, является собственностью компании. Если вы через пять минут умрете, мы найдем другого человека и получим патент на его имя. Не все ли равно, на чье имя будет патент? Мы патентуем не имя, а новые изобретения, а они – наша полная собственность. Так что нечего вам хвастаться своей силой и показывать мускулы, тут у каждого мускулы побольше ваших. Намного больше! А теперь бегите, запаковывайте ваши экспериментальные станки и готовьте их к отправке «Фидер-Джон».
Он остановился, чтобы перевести дух, лицо его налилось кровью.
– Я хочу дать вам еще одну возможность попытать счастья, так как про себя я уже решил, что у вас далеко не блестящие способности. А может быть, у вас нет одного качества, совершенно необходимого человеку, получающему жалованье. Это – ощущения, что ты являешься частью чего-то очень большого, что гораздо больше и важнее тебя самого, и с этим большим спорить и бороться нельзя, надо быть верным и преданным ему! Вы слишком большой индивидуалист, если хотите знать!
– Мне кажется, иметь отчетливо выраженную индивидуальность не так уж плохо.
– Для меня – может быть, – огрызнулся Тернбал. – Но не для вас.
Он окинул его пристальным взглядом и вдруг сделал то единственное, что могло сейчас успокоительно подействовать на Эрика, кипевшего злобой и возмущением, – заговорил ласковым, задушевным тоном.
– В чем дело, сынок? – мягко сказал он, встав из-за стола и подойдя к Эрику. – Ну хорошо, мы оба погорячились. Вы же человек с головой, вы сами понимаете, что к чему. Вы знаете, что компания обязана платить вам жалованье за ваши лучшие изобретения и больше ничего.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51


Загрузка...