А-П

П-Я

 По Эдгар Аллан - Черт на колокольне 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– Нью-Йорк – такая паршивая дыра! Я, кажется, скоро не выдержу. Боже, как я рада, что встретила вас.
Дороти решила переодеться и попросила его зайти к ней. Крепко прижимая к себе его руку, она на ходу принялась рассказывать, как потеряла место в летнем театре на Бэзард-Бэй. Дороти жила под самой крышей четырехэтажного дома, в маленькой однокомнатной квартирке, довольно убого обставленной. В комнате пахло одеколоном и пудрой. Эрик присел на кушетку, наблюдая за Дороти, суетливо перебегавшей из чуланчика, где висели ее платья, в ванную. Прошлый раз при первой встрече она показалась ему очень сдержанной и уравновешенной, теперь она стала суетливой и какой-то взвинченной. В ее неугомонной болтовне чувствовалось что-то жалкое, словно она молила его обратить на нее внимание. То и дело она принималась говорить о том, как рада, что встретила его. Нью-Йорк летом – эта такой ужас, такой ужас! Все время, пока Дороти суетилась и пробегала мимо, обдавая его ароматом своего тела, у Эрика было впечатление, что она чувствует себя мучительно виноватой за то, что заставляет его ждать. Это впечатление создавал взгляд ее ярко-синих глаз с белками, которые словно светились в полутемной комнате. Наконец она появилась в шуршащем белом платье с пышной юбкой и гладким обтягивающим лифом. На ней не было никаких украшений; золотистые волосы стягивала белая повязка.
Дороти остановилась перед ним, как бы желая доказать, что ее вид может служить оправданием столь долгой возни. Эрик вдруг подумал, что если бы он сейчас схватил ее в объятия, она покорно подчинилась бы ему, не испытывая при этом никакой страсти. Его злила ее беззащитность, и вместе с тем жалобные нотки, все время проскальзывавшие в ее неумолчной болтовне, стали ему надоедать. Он улыбнулся, но ему было неприятно. Что с ней случилось? Или, может быть, она всегда была такой?
Они пообедали в небольшом ресторанчике на Лексингтон-авеню. Выпив вина, Дороти как будто немножко успокоилась. Она рассказала Эрику, как она бросила школу и убежала из дому, чтобы выйти замуж.
– Бедный Уолли был нервен, как мышь, и пил без просыпу, но мне он казался страшно романтичным. Мы поженились и сразу же поехали в Голливуд – он собирался сниматься в кино.
Но через полгода он ее бросил и уехал с полусумасшедшей женщиной пятидесяти лет, получившей страховую премию за мужа. Дороти в то время было шестнадцать лет.
Торопливо, серьезным и деловитым тоном она продолжала свою историю, а Эрик слушал и думал, что эта женщина, по-видимому, обладает невероятной способностью усложнять себе жизнь; но вот о театре, сказала Дороти, она просто не может говорить. «И слава богу», – подумал Эрик.
Дороти говорила и говорила, а Эрик, сидя напротив, смотрел на ее оживленное выразительное лицо, на резкие движения ее рук, и она напоминала ему тонкую белую свечку, слабо мерцающую в темноте, под холодным ветром. Ее нежную прозрачную кожу покрывал легкий загар, а волосы так выгорели на солнце, что завитки над круглым лбом казались совсем белыми. Принявшись за еду, она наконец умолкла, и тогда он поддался обаянию ее очаровательной внешности и почти забыл о ее надоедливой говорливости. Немного погодя она подняла на него такой страдальческий и виноватый взгляд, что на секунду он даже удивился, как он мог принять ее за дурочку.
– Простите меня, – тихо сказала она. – Я сама не понимаю, что со мной происходит в последнее время. Я болтаю и трещу без умолку и никак не могу остановиться. Я уже не могу взять себя в руки. – Голос ее задрожал. – Мне вдруг почему-то стало страшно, ужасно страшно.
– Да нет же, я с удовольствием вас слушал. Все это очень интересно.
Она опустила веки, словно изнемогая от усталости.
– Это неправда, – сказала она просто. – Я знаю.
После обеда они вышли на залитую электричеством ночную улицу, и Эрик стал думать, как бы отделаться от Дороти. Ему было жаль ее и совестно за свое раздражение, но он твердо знал, что, если он останется с ней, все начнется снова. Однако прежде чем Эрик сумел найти какой-нибудь предлог, чтобы уйти, Дороти захотела прогуляться. Пройдя два квартала, она вдруг передумала и попросила проводить ее домой.
– Мои соседи устроили на крыше садик. Они уехали и оставили мне ключ. Там очень мило…
На крышу они так и не попали. Решив там выпить, они зашли в ее комнату, чтобы захватить с собой все, что нужно. Дороти достала бутылку виски и стала было наливать воду в белый треснувший кувшин, но вдруг отставила его в сторону и остановилась в дверях, пристально глядя на Эрика.
– Вы не смеетесь надо мной, нет? – серьезно спросила она.
– Почему я должен смеяться? – сказал он, охваченный острой жалостью. – Откуда вы это взяли?
– Да ведь я такая глупая! – вырвалось у нее с горечью.
– Неправда, вы вовсе не глупая.
Она смотрела на него большими и трагическими глазами. Стремясь уйти, спастись от себя самого, от своего одиночества, от свой работы, от леденящего чувства обреченности, он обнял ее и прижал к себе. Он сам не понимал, зачем он это делает и почему она не отталкивает его, а крепко прижимается, шепча: «Милый… милый… милый». С минуту они стояли обнявшись, и каждый ощущал только близость другого, потом Эрик порывисто отступил назад, подавляя в себе проснувшееся желание.
– Послушайте, Дороти, простите меня. Я… – Он остановился, – ему нечего было сказать, кроме того, что он слишком долго оставался верен Сабине и слишком дорого обошлась ему эта верность, чтобы нарушить ее ни с того ни с сего.
Губы Дороти раскрылись, а влажный взгляд все еще был ласков, но вдруг она поняла, что он от нее отказывается, и лицо ее исказилось. В красивых потемневших глазах появилось отчаяние. Ему было больно смотреть на нее.
– Не уходите, Эрик, – прошептала она.
– Что ж делать, Дороти… – Он беспомощно пожал плечами. Это было бы двойной изменой, ибо он думал не только о Сабине, но и о Мэри. Когда-то он ее любил – только сейчас, в комнате Дороти, он понял это. – Ни к чему хорошему это не приведет.
– Ах, не все ли равно! – воскликнула она. Быстро отвернувшись, она закрыла лицо руками. Эрик погладил ее вздрагивающие плечи и поцеловал в волосы. Дороти снова обернулась к нему, словно ища у него защиты от нависшего над ней мрака. – Не уходите от меня, Эрик, прошу вас. Просто хоть переночуйте у меня. Вы ляжете в постели, а я буду спать в кресле. Мне все равно. Мне так страшно, Эрик!
– Не могу. Я должен идти, Дороти. Я в самом деле не могу остаться. Завтра утром я уезжаю на несколько дней.
Она медленно оторвалась от него и несколько мгновений молча смотрела ему в лицо. Потом, ничем не показывая, что не верит этой явной лжи, она сказала:
– Что ж, хорошо, Эрик. Позвоните мне, когда вернетесь. – Спокойное достоинство, звучавшее в ее тоне, резкой болью отозвалось у него в сердце.

3

Пережитое волнение всколыхнуло в нем воспоминание о Мэри, и ее образ стал неотступно преследовать его, вызывая в душе полное смятение. Давно забытые мучительные колебания и горькие сожаления о собственном малодушии вдруг ожили в нем с прежней силой, и он постоянно задавал себе вопрос: кому нужна была эта жертва? Кто стал от этого счастливее, иронически спрашивал он себя. Конечно, не Сабина: последнее время она просто несчастна. Эрик понимал, что ей очень не нравятся его старания завоевать себе прочное место в жизни и она на него сердится. Но если для того, чтобы уничтожить образовавшуюся между ними трещину, Эрик должен изменить свои планы, – значит, дело уже непоправимо. Сейчас, по-видимому, ничего нельзя изменить, безнадежно говорил он себе. Он ее муж и должен обеспечить их будущее. И он это сделает, даже против ее воли. Она неправа, решительно неправа.
В пятницу вечером Сабина, как обычно, приехала встречать Эрика на станцию в маленьком, купленном по случаю спортивном бьюике. Она сидела за рулем, а Джоди стоял на сиденье рядом с нею. Они замахали ему, когда он вышел из вокзала и пошел к ним по усыпанной гравием дорожке в темной веренице таких же мужей, которые направлялись к ожидавшим их автомобилям и растворялись в пестрой загорелой толпе встречающих.
Эрик поцеловал Джоди и Сабину. Она задала ему обычный вопрос:
– Ну, как твои дела?
Он спокойно ответил, что все хорошо, но внутри у него все кричало и молило: «Скажи же мне, что я поступаю правильно! Только это мне и нужно!» Однако по дороге на дачу, болтая о всяких пустяках, он понял, что она этого не скажет. Разозлившись, он подумал о Дороти и Мэри. Почему, черт возьми, он должен всем жертвовать ради Сабины, ничего не получая от нее взамен! И ведь ему нужно от нее так мало – всего одно только слово. Нет, хватит, холодно решил он, больше он стеснять себя не станет.
В понедельник, возвращаясь в Нью-Йорк в переполненном пригородном поезде, Эрик заметил, что снова наступает период убийственной жары. Песчаные равнины, поля и луга по обе стороны дороги, истомленные зноем, казалось, замерли под палящим солнцем. Эрик подумал о том, что целый день ему предстоит томиться от жары и терзаться мыслями о Сабине, и в нем зашевелилось злобное желание выкинуть что-нибудь такое, чтобы его теперешние неприятности показались сущим пустяком.
Перестанет ли он наконец думать о тех зря прожитых годах, когда он подавлял в себе всякий случайный порыв, сердился про себя Эрик, перестанет ли он наконец думать о Мэри…
Ну, конечно же, – Мэри! Ведь она, должно быть, сейчас в Нью-Йорке…
Он позвонил в колледж и узнал ее домашний телефон.
По-видимому, она сняла квартиру у кого-то из университетских сотрудников, уехавших в летний отпуск. Эрик в точности представлял себе, как выглядят эти квартиры: просторные старомодные комнаты, тщательно занавешенные от солнца окна, натертые полы, которые так приятно холодят босую ногу; ковры, наверное, убраны на лето, мебель – в полинявших чехлах. Он представлял себе Мэри, сидящую в такой полутемной комнате. Ему казалось, что она ждет его, чувствуя, как она ему сейчас нужна.
Мэри подошла к телефону после первого же звонка. Ее вопросительное «хэлло» выражало такое удивление, как будто ей могли позвонить только по ошибке.
– Хэлло, Мэри, говорит Эрик. Когда же вы наконец соберетесь сообщить мне, что вы в Нью-Йорке?
– Ах, простите, Эрик, – торопливо ответила она виноватым голосом. – Я здесь всего только неделю и собиралась позвонить вам при первой же возможности. Уверяю вас.
– Неправда, вы ждали, чтобы я первый вам позвонил.
– Но… – казалось, она стоит перед ним, покорно склонив голову.
– И никаких «но». Скажите мне ваш адрес, и я приеду к вам в гости. Я сейчас один и могу распоряжаться своим временем, как угодно.
Она помолчала, словно придумывая предлог для отказа.
– Видите ли, Эрик, все эти дни я буду очень занята. Не знаю, когда я…
– Зато я знаю когда. Мы встретимся сегодня вечером. Слушайте, Мэри, нам с вами нужно кое о чем поговорить, и мне хочется, чтобы это было теперь же. Давайте пообедаем вместе.
– Нет, Эрик, – быстро и немного испуганно возразила она. – Не понимаю, что вы имеете в виду, и, пожалуйста, не говорите глупостей.
– Если вы не понимаете, что я имею в виду, откуда же вы знаете, что это глупости? Можете вы встретиться со мной в семь часов?
– Нет, Эрик…
– Тогда я приду к вам.
– Меня не будет дома.
– Тогда я буду ждать, пока вы не появитесь. А если не дождусь, то буду подкарауливать вас в университете. Мэри, Мэри, вы же видите, что вы окружены и выхода у вас нет.
Она наконец невольно рассмеялась.
– Конечно, мне хочется вас повидать, и я бы не колебалась ни минуты, если бы вы не старались усложнить наши отношения. Я не хочу их усложнять.
– А я очень хочу.
– Неужели? – Ее голос стал грустным; в нем слышалась даже горечь. – А дальше что? Ну, хорошо, Эрик, где мы встретимся?
– Я приду прямо к вам.
– О нет, не надо. Так я не хочу.
Впервые за весь разговор Эрик чуть-чуть улыбнулся. Этот внезапный переход от обороняющегося тона к властному означал, что она сдалась. Теперь он готов был принять все ее условия. Когда Эрик повесил трубку, его снова охватило прежнее лихорадочное нетерпение, но уже с каким-то новым оттенком; оно как бы подстегивало его, и он работал, уже не замечая невыносимой жары и не отрываясь, чтобы поразмыслить о последствиях своего решения.
В половине четвертого Мэри сама позвонила ему. Как только он узнал ее голос, сердце его заколотилось от страха, что она раздумала и сейчас откажется от встречи.
– Да, Мэри, в чем дело? – спросил он с беспокойством.
– У вас такой голос, словно вы очень заняты. Я вам помешала?
– Нет, говорите же!
– Знаете, что я подумала? Сегодня такая ужасная жара, что просто глупо куда-нибудь идти, пока не станет прохладнее. Может быть, вы придете ко мне, мы выпьем чего-нибудь, а вечером куда-нибудь пойдем?
Он с облегчением рассмеялся.
– Ведь я это и предлагал с самого начала. Зачем же вы упрямились?
– Потому что я люблю иногда поупрямиться.
– Как у вас в квартире, очень жарко?
– Да нет, не особенно. Тут дует ветерок с реки – правда, он какой-то теплый. Утром я приняла душ, а сейчас иду снова.
– Чудесно! Давайте ваш адрес, Мэри.
Он записал на клочке бумаги ее адрес и повесил трубку. С минуту он сидел неподвижно, все еще не снимая руки с аппарата. Потом резко встал и, направившись к двери, на ходу надел галстук, пиджак и соломенную шляпу, которую купил с единственной целью – ничем не отличаться от людей, с которыми он по утрам поднимался, а по вечерам спускался в лифте. Не оглядываясь, он закрыл за собой дверь лаборатории. Если бы кто-нибудь в коридоре спросил его, почему он уходит так рано, он даже не потрудился бы ответить. Когда он вышел на улицу, ему показалось, что дышать таким раскаленным воздухом просто немыслимо. Только когда такси свернуло с Парк-авеню на 72-ю улицу и стало подъезжать к Риверсайд-Драйв, Эрик почувствовал некоторое облегчение, а в высоком вестибюле старомодного дома на Клермонт-авеню было даже прохладно.
Эрику пришлось позвонить несколько раз, прежде чем Мэри откликнулась, спросив через закрытую дверь, кто там. Потом дверь открылась, и Эрик увидел Мэри в белом купальном халате. Завитки ее волос, видимо, выбившиеся во время купанья из-под резинового чепчика, были совсем мокрые. На лице не было никакой косметики, и от этого она казалась очень молодой.
– Вы что, летели сюда на крыльях? Я только успела стать под душ, – сказала она.
– Поэтому-то я и торопился, – медленно сказал Эрик.
Он закрыл за собой дверь.

В течение нескольких недель Эрик почти не мог работать, потому что, как только он задумывался над какой-нибудь отвлеченной проблемой, перед его глазами вставал образ Мэри. Даже руки его сохраняли память о ней, и все-таки ему все время казалось, что в ней чего-то недостает… быть может, просто потому, что она не была Сабиной. В душе он настолько сроднился с Сабиной, настолько не мог себя отделить от нее, таким своим и родным был каждый ее жест, ее запах, ее кожа, каждое, самое пустячное ее желание, что все хоть немного непохожее на нее вызывало чувство разочарования. Он сознавал это и испытывал глухое раздражение против Сабины за то, что она завладела им целиком.
– Что происходит, Эрик? – спросила его Мэри однажды вечером. – Неужели мы действительно слишком поздно сошлись?
– Что ты хочешь сказать?
– Ты сам знаешь, – ответила она. – Если б это случилось, когда мы только познакомились, все было бы по-другому.
– Что же было бы по-другому? – вызывающе спросил он. – По-моему, все и так хорошо.
– Мне тоже так казалось, но ты чересчур часто называешь меня Сабиной. Несколько лет назад ты бы так не ошибался. Вот что я хочу сказать.
В первый раз за много лет Эрик почувствовал, что краснеет, и это было мучительно. Он порывисто отошел от нее – Мэри задела его больное место.
– Послушай, Мэри, сегодня слишком жарко, чтобы ссориться, – сказал он резко. – Я тебя люблю. И оставим это.
– А если я не хочу? Знаешь, Эрик, ты сейчас почему-то очень взвинчен. А мне хотелось бы поговорить с тобой по душам…
– Не хочу я никаких разговоров по душам, Мэри. И прошу тебя, оставь это.
– Но по твоему тону я чувствую, что нам необходимо разобраться в наших отношениях.
– Ну, так делай это без меня.
Мэри побледнела и некоторое время молчала, не сводя с него пытливого взгляда.
– Ладно, Эрик. Если так, то тебе лучше уйти.
– Уйти? – Он гневно взглянул на нее. – Ради бога, Мэри, прекрати этот разговор. Что бы ты ни говорила, я все равно не уйду и не пущусь ни в какие извинения и оправдания. Ты права, я действительно взвинчен. Сам не знаю, что со мной делается этим летом. Будто я разваливаюсь на части. Но я докажу тебе, что я тебя люблю. Хочешь, я женюсь на тебе?
На ее глазах вдруг выступили злые слезы.
– Как это мило с вашей стороны! Идите вы к черту, доктор Горин!
– Ну, не выходи за меня замуж, черт возьми. – Он повернулся к ней. – Нет ли у тебя виски?
– И без того слишком жарко.
– Мы будем пить его со льдом. Слушай, Мэри, – сказал он; – не обманывай себя. Этим летом, в этот месяц, на этой неделе, сегодня ночью – ты не захочешь меня прогнать, и я не уйду.
– Если ты думаешь, что останешься, ты просто сумасшедший, – сказала она, наливая виски.
– Ты тоже сумасшедшая, если думаешь, что я уйду.
Он пошел на кухню за льдом. Оба понимали, что если она действительно тверда в своем решении, то должна продолжать этот разговор. Но она ничего больше не сказала, а он не хотел ускорять события. Спустя некоторое время Эрик почувствовал, что может поцеловать ее, и хоть она и приняла его поцелуй очень холодно, но все же не оттолкнула. «Все уладится, – говорил он себе, – но на кой черт мне это нужно!»

Связь их продолжалась, однако прежнее чувство уже исчезло. Эрик значительно подвинулся в работе, но и работа его больше не радовала. Мэри тоже много времени уделяла своим исследованиям; она увлекалась проблемой атомной энергии, но Эрик совершенно не разделял ее энтузиазма. Каждый раз, приезжая на конец недели к Сабине и Джоди, он особенно остро сознавал всю ненужность и пустоту своих отношений с Мэри.
Как только в пятницу вечером он садился в поезд, ему казалось, что он медленно приходит в себя после навязчивого эротического сна. Выходя из вагона, он начинал терзаться угрызениями совести, словно вся эта толпа нагруженных подарками и покупками отцов и мужей, от которых веяло добропорядочной семейственностью, была для него живым укором.
Он пытался представить себя таким, каким мог показаться со стороны: женатым мужчиной, ищущим у чужих женщин то, чего он не находил в собственной жене; но его отличало от других одно очень важное обстоятельство. Большинство мужчин искало новизны ощущений. Он же искал в женщине дружеского ободрения, которое заменило бы ему Сабинино «да». И ему хотелось, чтобы это «да» было сказано не между прочим, не для того, чтобы уступить ему и не ссориться. Это ему мог дать кто угодно. Ему нужно было почувствовать, что она искренне, от всей души разделяет его взгляды. Сейчас он не принял бы от нее ничего, кроме самого глубокого и полного согласия с его решением.
Сабина это понимала, но ничего не могла с собой поделать. И все это грустное лето они старались как можно больше времени проводить в обществе знакомых и соседей, инстинктивно стремясь уйти друг от друга и от самих себя.
Так прошла половина лета. Они ни разу не поссорились в открытую, оба старались избегать всяких ссор. Но Эрик дошел до такого состояния, когда он уже не мог спокойно относиться ни к каким замечаниям по поводу своей работы. Его работа, казалось, слилась воедино с тем, что лежало у него на совести, и при малейшем намеке на неодобрение со стороны Сабины им овладевала слепая ярость, которой он не смел дать волю. Еженедельные поездки на дачу стали для него пыткой, так как ему приходилось напрягать всю свою волю, чтобы сохранить самообладание.

4

Для Сабины это лето прошло в ожидании какого-то взрыва, которым должна была разрядиться окружавшая ее напряженная атмосфера. Внешне она превосходно владела собой. Жизнь ее шла заведенным порядком – утром она отправлялась вместе с какой-нибудь соседкой за покупками, днем шла с Джоди на пляж и проводила там несколько часов в обществе женщин, связанных случайным знакомством и такими же случайными дружескими отношениями. Иногда какая-нибудь женщина покидала общество приятельниц, чтобы побыть с приехавшим в отпуск мужем, и тогда одни смотрели на нее с завистью, а другие удовлетворенно вздыхали – слава богу, что Боб хоть тут не надоедает, с ним и за воскресный день достаточно изведешься.
В другое время Сабина скучала бы, но постоянное душевное напряжение делало ее совершенно безучастной ко всему. Она с нетерпением ждала Эрика, надеясь, что на этот раз произойдет какой-то решительный поворот в создавшихся отношениях, но каждый раз в это ожидание вплетался тоскливый страх, что и этот его приезд ничем не будет отличаться от предыдущих.
Она не могла понять, что творится с Эриком. Любое ее слово вызывало в нем совершенно необъяснимое раздражение. Казалось, он чувствовал в ней резкую враждебность ко всем своим поступкам и делам, на самом же деле это было совсем не так. Она просто была уверена, что его планы обречены на провал, и всячески старалась уберечь его от грядущих разочарований. Он не хотел этого понять, и она знала почему: очевидно, свой собственный горько осуждающий внутренний голос он принимал за нападки с ее стороны. И хотя она понимала это, его отношение казалось ей глубоко оскорбительным.
Будь он другим человеком, Сабина заподозрила бы, что он увлекся какой-нибудь женщиной. Но с Эриком этого быть не может, убеждала она себя. Однако эта унизительная мысль то и дело лезла ей в голову, и она даже находила подтверждающие доказательства, которые, если б не ее подозрительность, сами по себе ровно ничего не могли доказать. Что же это были за доказательства? Если она спрашивала Эрика, правда ли, что на прошлой неделе в Нью-Йорке стояла нестерпимая жара, он, словно оправдывая свое пребывание в городе, уверял, что ничего подобного. Если в воскресных газетах сообщалось, что температура в Нью-Йорке достигает тридцати двух градусов по Цельсию, Эрик словно не радовался тому, что сбежал из этого пекла, а, наоборот, чувствовал себя виноватым.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51


Загрузка...