А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Черт возьми, – говорил Максуэл, – самую лучшую голову можно купить за семь с половиной тысяч долларов в год. А лауреата Нобелевской премии – за десять тысяч. И никаких разговоров.
Эрик удивленно посмотрел на него; хорошо, что этого не слышит Сабина, промелькнуло у него в уме.
– Ну и свинья же ты, – сказал Эрик, – ведь это ты обо мне говоришь, только я не получаю семи с половиной тысяч.
И тогда же Максуэл сказал, что в один прекрасный день Тернбал вспомнит о существовании Эрика и переведет его из лаборатории на заводы в Ньюарк. Это случайное замечание испугало Эрика. Если так, то ему грозит будущее такое же унылое и безрадостное, как те заводские корпуса, которые он видел в Ньюарке.

Снова его мысли были прерваны шумом и суетой в коридоре. Шаги и приглушенные голоса доносились сначала откуда-то издалека, потом деловитый гул приближался, постепенно нарастал и снова замирал, словно этот тихий уединенный островок – лабораторию Эрика – захлестывало шумной волной, которая, отхлынув, оставляла после себя журчащие ручейки. Шел второй месяц войны в Европе.
Эрик сел за стол и раскрыл рабочую тетрадь на странице со схемами и расчетами для применения его теории к сверхскоростным станкам. У него был намечен еще целый ряд экспериментов, но сейчас ему вдруг пришло в голову, что можно теперь же, не откладывая, доказать ценность своей теории. Ведь он с самого начала намеревался показать этим типам, на что способен физик, – и давно уже решил, что рано или поздно будет оспаривать у них права на большие деньги. Чего же еще ждать?
Он начал проверять правильность расчетов на другом листе бумаги, и лицо его приняло жесткое и злое выражение. Если уж он решился на эту борьбу, то необходимо быть дальновидным и предусмотреть все заранее. Задумавшись, Эрик машинально чертил карандашом какие-то фантастические фигуры. Станок за его спиной продолжал работать, потом через некоторое время автоматически выключился, но Эрик уже забыл о нем.
Через полтора месяца он принес Тернбалу свои чертежи. Тот встретил его довольно неприветливо, но Эрик решил быть терпеливым.
Он подробно объяснил ему свою основную мысль; Тернбал постепенно смягчился и даже заинтересовался, но конструкция станка ему решительно не понравилась.
– Да ведь эта чертова штука – просто обыкновенная ленточная пила, только увеличенная, – возражал он.
– Не забывайте, что мой резец не предназначен для съема стружки, – сказал Эрик. – Его цель – развить колоссальное давление, создающее местный перегрев и размягчение. Нет, конструкция правильная.
Они поспорили, но Эрик наотрез отказался вносить какие бы то ни было изменения. Он настаивал на целесообразности своей конструкции и в конце концов убедил Тернбала провести испытание станка. Однако, отпуская Эрика, Тернбал снова стал уговаривать его изменить форму резца. Видимо, это его очень беспокоило.
Эрик покачал головой и улыбнулся.
– Нет, нет, – сказал он. – Он должен быть именно таким.
Эрик понимал беспокойство Тернбала. Ни одна из фирм Американской машиностроительной компании не выпускала ничего похожего на запроектированный им резец. Когда он будет утвержден, Тернбалу придется подумать о создании совершенно новой фирмы для производства этого станка. И, по расчетам Эрика, во главе этой фирмы должен стать не кто иной, как сам изобретатель.
Он понимал, что его расчеты могут осуществиться лишь в далеком будущем, но игра, безусловно, стоила свеч. Наконец-то ему удалось сделать первый шаг к намеченной цели.
Рассказывая вечером Сабине о разговоре с Тернбалом, он старался не слишком подчеркивать свое торжество, великодушно прощая ей обидное неверие. Но она смотрела на него очень серьезно, и в глазах ее был немой и настойчивый вопрос, для выражения которого она не могла найти слов.
Нет, черт возьми, он не станет ее убеждать. В конце концов, он делает все это только из любви к своей семье. Он не хотел, чтобы Сабина и Джоди прозябали в этих грязных, прокопченных лачугах по соседству с заводом фирмы «Гаскон» или перебивались с хлеба на воду на десять долларов в неделю. Такая жизнь не для него – физика, ученого, и не для них – его семьи. А если Сабина не может этого понять, тем хуже для нее! И Эрик невольно подумал, что Мэри отнеслась бы к его поступкам совсем по-другому.

3

Хьюго Фабермахер охотно согласился просмотреть расчеты Эрика. Он удивился, однако, внезапному посещению старого товарища и в первую минуту даже не узнал его. Такая манера одеваться, такая энергичная, деловитая походка, напряженная целеустремленность и уверенность во взгляде были, по мнению Фабермахера, присущи только людям определенного типа. Даже здесь, в Научно-исследовательском институте имени Дженифера, где сотрудничали наиболее преуспевающие и популярные ученые-биологи, люди такого типа встречались редко. В резком дневном свете лицо Эрика напоминало изображение на только что Отчеканенной серебряной монете.
– Понимаете, мне просто необходимо, чтобы мои расчеты проверил посторонний, беспристрастный человек, – начал Эрик. – Все данные здесь, – он похлопал рукой по рукописи, которую положил на стол перед Фабермахером. – Проверьте мои расчеты и посмотрите, правильно ли я их использовал в проекте. – После паузы он добавил: – Я прошу вас, Хьюго, о дружеской услуге, но вместе с тем хотел бы договориться с вами вот о чем: вы мой консультант и должны принять соответствующее вознаграждение.
Хьюго удивленно посмотрел на него через стол. Он не видел ничего предосудительного в денежном вознаграждении, но в данном случае это показалось ему совсем неуместным. Но он никогда не мог всерьез сердиться на Эрика.
– Нет, я могу это сделать только в виде дружеской услуги, – сказал Хьюго. Он заметил, что Эрик покраснел, и, сжалившись над ним, добавил: – По правилам института сотрудники не имеют права брать платные работы со стороны. Я лично не вижу в этом ничего плохого. Я бы с радостью взял ваш миллион долларов, но просто не хочу подавать дурной пример: к сожалению, у нас слишком много физиологов и биохимиков соблазняются коммерческой работой для фармацевтических фирм…
Эрик улыбнулся:
– Ваш гонорар не составит миллиона, Хьюго. Разве только половину.
– Хотя бы и так. При моей бедности я согласился бы и на полмиллиона. Ну, ладно, посидите у окна и полюбуйтесь видом, пока я просмотрю вашу рукопись, а если мне понадобятся объяснения, я вас спрошу.
Фабермахеру было очень любопытно узнать, что это за работа, которая могла так изменить весь облик Эрика. К тому же ему приятно было в этом институте, где он чувствовал себя чужим, поговорить о проблемах физики с настоящим физиком.
Ему дали здесь временную работу и приняли в число членов института, главным образом чтобы создать прецедент. Институт в основном занимался медицинскими исследованиями, но биологи задумали расширить штат за счет физиков и математиков и постепенно свести число медиков до незначительного меньшинства. И первым шагом в этом направлении был отпуск средств для приглашения нескольких безобидных, не участвующих ни в каких интригах ученых-физиков. Фабермахер отлично понимал, что играет роль своего рода приманки, но это его не беспокоило. Работа в институте означала для него спасение от гнетущей опеки Эрла Фокса. Он держался в стороне от всех институтских интриг; эта борьба страстей волновала его не больше, чем воинственные крики мальчишек, доносящиеся с детской площадки.
И все же, несмотря на это новое ощущение независимости, ему казалось, что его жизнь уперлась в непроходимый тупик. Он переживал период мучительной усталости и глубокого отчаяния, и только какая-то внутренняя стойкость еще связывала его с жизнью.

Все это время Хьюго регулярно посещал клинику Маунт-Синаи, где его лечили рентгеном. Там его укладывали ничком на черный, покрытый каучуком стол и в течение нескольких минут пропускали через его тело невидимый очищающий поток мощных лучей. Хьюго относился к своей болезни философски. Он сравнивал таинственного микроба, порождающего в его крови враждебные клетки, с кровожадным тираном, которого в открытой схватке удавалось перехитрить и на время смирить; но после каждой такой схватки организм Хьюго становился еще чувствительнее к следующему приступу. Когда он уехал из Кемберленда в Чикаго, чтобы встретиться с Эдной, новый приступ болезни поразил спинной мозг и вызвал паралич, но через несколько месяцев в результате облучения его здоровье снова временно восстановилось. Хьюго столько раз в своей жизни смотрел смерти в глаза, что ни мучения, ни сама смерть уже не пугали его.
Единственное, чего он не мог вынести, – это страдания в глазах Эдны, когда она ухаживала за ним. Беспомощный, обреченный на полную неподвижность, он подолгу смотрел на Эдну и в сотый раз давал себе клятву никогда не жениться на ней. Лучше уж насильно вытолкнуть ее из своей жизни, чем доставлять ей такие мучения.
Более или менее поправившись, Хьюго по приглашению Фокса приехал в Нью-Йорк – сам он был слишком апатичен, чтобы искать себе работу в другом месте. Он снял маленькую комнату, очень похожую на ту, в которой жил много лет назад, и снова, как тогда, почти все время стал проводить в физической библиотеке, где мог забыться и уйти от жизни в мир, созданный его разумом. Фокс навестил его всего один раз, он зашел, чтобы сообщить о вакансии, открывшейся в одном научно-исследовательском институте. Фокс не сказал ничего ни за, ни против этой работы, но, насколько можно было судить по его грустному безучастному лицу, не сомневался в том, что Фабермахер примет это предложение.
Перейдя на другую работу, Фабермахер внезапно ощутил потребность в дружбе и человеческом участии. Эдна должна была приехать не раньше чем через два месяца. Поселившись в Нью-Йорке, Хьюго с первого же дня подавлял в себе желание повидать Горинов и только теперь позвонил к ним и попросил позволения зайти. Он застал Сабину одну, но в этой нью-йоркской квартире ему сразу стало не по себе. В Америке он привык к скромному уединению и всегда находил у Горинов обстановку, мало чем отличавшуюся от его собственного жилья, если не считать уюта и жизнерадостности, которые вносила в свой дом Сабина.
Но нынешняя их квартира была похожа на роскошный орнамент, вылепленный на пышном фасаде американского процветания. Тут все говорило о том, что обитатели ее идут в гору. На Сабине было простое черное платье, по-видимому такое же дорогое, как и платья, присылаемые Эдне ее матерью. Но мать Эдны принадлежала к чужому, далекому миру и обладала, по представлениям Хьюго, сказочным богатством, а Горины всегда были для него своими, близкими людьми.
Эрик работает в лаборатории, объяснила Сабина. Она не сумела рассказать Хьюго, в чем состоит работа Эрика, и он вызвал ее на разговор о самой себе. Он понял, что она счастлива. Она говорила о себе и об Эрике так, словно никогда и ни в чем не отделяла себя от мужа. И то, как она рассказывала о «нашей» квартире, «нашей» обстановке, «нашей» работе, все больше и больше отдаляло ее от Хьюго. Тщетно старался он уловить в ее голосе, в выражении ее лица хоть что-то, кроме радости от встречи со старым другом. Он уже раскаивался, что пришел, и, выждав удобную минуту, встал, чтобы распрощаться. Сабина протянула ему руку, и он на минуту задержал ее в своей, разглядывая тонкие пальцы, лежавшие на его ладони.
Ощущение гладкой кожи этих белых пальцев, прильнувших к его руке, создавало иллюзию близости, их прикосновение было похоже на ласку. Потеряв самообладание, Хьюго умоляюще произнес ее имя и вдруг увидел в ее глазах внезапно вспыхнувшую нежность. Нет, она ничего не забыла. Весь вечер она выдерживала непринужденный, почти безразличный тон, но сейчас в ней, помимо воли, вдруг прорвалось теплое чувство. Все еще не отпуская ее руки, он привлек ее к себе и поцеловал в полураскрытые губы. На мгновение она отдалась порыву, и от ее прежней выдержки не осталось и следа. Ее мягкие губы прижались к его губам. Хьюго помнил жадность, властность, требовательность поцелуев Эдны. В поцелуе Сабины он почувствовал нежность, ласку, она как бы покорно отдавала ему всю себя. Когда она с мучительным усилием оторвалась от него, ее лицо пылало, а серые глаза расширились.
– Спасибо, – сказал он тихо, – за доброту.
– Это просто какой-то странный порыв, – сказала она с досадой, словно отвергая его объяснение. – Я сама не понимаю, как это могло случиться.
– Это я виноват, ведь я так сильно и так давно вас люблю. Вы же знаете. Вы всегда это знали.
– Тем хуже. Выходит, что я играю вами.
– Играете? – слабо улыбнулся Хьюго. – Нет, это была не игра.
Сабина принужденно улыбнулась.
– Мы придаем слишком большое значение одному поцелую.
– Значит, он этого стоит, – ласково ответил он. – Не корите себя, Сабина, обещаю вам запомнить, что ваша доброта на меня не распространяется.
– Не надо насмехаться, – взмолилась она. – Зачем вы надо мной смеетесь?
– Я был бы последним болваном, если бы вздумал над этим смеяться. Спокойной ночи, Сабина.
И все-таки она была права. Этот поцелуй был вызван случайным порывом, а не любовью, ее толкнула к нему жалость и, быть может, минутное влечение. В первый раз со времени своего приезда в Нью-Йорк Хьюго вдруг затосковал об Эдне. Но как только она приехала, он снова почувствовал, что задыхается в ее присутствии.
В последние две недели Хьюго стал замечать симптомы приближающегося приступа и тотчас же стал решительно отстранять от себя Эдну. Он не хотел обрекать ее на очередной подвиг, хотя и знал, что она никогда не бросит его больного. Он нарочно старался изводить ее, чтобы она ушла сама, но Эдна была упряма. Наконец только накануне встречи Хьюго с Эриком она уехала, оставив его в состоянии полного изнеможения.

Перевертывая страницу за страницей, Хьюго читал рукопись Эрика, и ему казалось, что он издалека, бесстрастно наблюдает работу чьей-то мысли. Все это было для него чуждым и далеким, но вместе с тем рукопись произвела на него большое впечатление, он был поражен не содержанием ее, а манерой мыслить и рассуждать. Как большинство экспериментаторов, Эрик до сих пор был не слишком силен в теоретических рассуждениях, но тут, в той простоте, с какою он подходил к решению задачи, явно чувствовались зрелая мысль и уверенность в себе. Хьюго Фабермахеру даже стало обидно, что такой талант тратит силы на какую-то незначительную и очень узкую проблему.
Эрик смотрел вниз, на реку, поставив ногу на низкий подоконник. Его профиль показался Хьюго неправдоподобно красивым, как у героев в кинофильмах, пожалуй, даже пошловато-красивым. Но в то же время по лицу Эрика было видно, что он сильно волнуется, что тревожное ожидание привело в смятение все его мысли и чувства, такие же честные и чистые, как и его ум, разрешивший эту сложную, хотя и мелкую проблему. Фабермахер иронически подумал, что Эрик похож сейчас на первоклассного скульптора, в волнении ожидающего оценки вылепленной им снежной бабы.
Задумчиво закрыв папку, Хьюго сказал:
– По-моему, все в порядке; есть, правда, кое-какие технические мелочи, о которых я не могу судить. Если хотите, давайте посмотрим вместе. – Его очень интересовал один вопрос, но деликатность не позволяла спросить прямо; больше всего Хьюго боялся задеть больное место Эрика. Поэтому он сказал: – Вам нравится работать в этой фирме, Эрик?
– Да. – Эрик обернулся к нему и, словно желая предупредить дальнейшие расспросы, добавил: – Очень нравится.
– Должно быть, вам хорошо платят?
Эрик невольно посмотрел на свой костюм, как мальчик, уличенный в проказах и уверенный, что его поймут и простят. Спокойно и чуть виновато улыбнувшись, он ответил:
– Да. Что верно, то верно – платят они много.
Фабермахер снова взялся за рукопись, чувствуя, что не может задать Эрику интересующий его вопрос. Да, и в конце концов, не все ли равно!
– Я только не могу понять одного, – сказал Хьюго, переводя разговор на другую тему. – Я не понимаю, почему вы выбрали для вашего станка такую необычную форму? Или, может быть, таково было задание?
Эрик покачал головой и усмехнулся.
– Неужели это так бросается в глаза?
Фабермахер понял, что он все-таки нечаянно коснулся больного места.
– Вы, по-видимому, и сами считаете, что это – далеко не самая целесообразная форма для станка. Почему же вы делаете вид, что уверены в обратном?
– Все зависит от того, что вы понимаете под целесообразностью. – Грустная усмешка не сходила с лица Эрика, пока он объяснял Хьюго свои соображения. – Видите ли, Хьюго, я хочу быть главою фирмы. И само собой, – продолжал он, – как только будет создана такая фирма, я, чтобы сохранить за собой права на изобретение, сейчас же запатентую все виды станков, устроенных по этому принципу, какие только смогу придумать. Но это, конечно, будет не скоро.
Фабермахер удивленно глядел на Эрика и наконец задал вопрос, давно вертевшийся у него на языке:
– Но зачем это вам?
Эрик нетерпеливо развел руками.
– Зачем! Если это не ясно само по себе, то объяснить просто невозможно. Вот Сабина до сих пор не может понять, хотя, казалось бы, ей-то должно быть всего виднее. Могу только сказать, что этим пропитан самый воздух вокруг нас, людей, работающих в промышленности. Это страх, который, словно едкая пыль, проникает вам в ноздри, независимо от того, что вы собой представляете. И вы либо медленно погибаете от этой своеобразной формы силикоза, либо должны найти себе защитную маску. Так вот, моя идея и будет моей защитной маской. Я не дамся им на съедение. Слушайте, Хьюго, – продолжал он взволнованно, – вы же знаете, почему мы потерпели поражение в Кемберленде. Кто дал Ригану такую власть? Кто, как вы думаете, стоит за его спиной?
– Значит, для вас еще существует и Кемберленд, и Риган? – медленно спросил Хьюго. – Вы все еще обороняетесь от Ригана? – Он устало махнул рукой. – Ведь жертвой-то был я, а вы как будто испуганы гораздо больше меня. Вы до сих пор ощущаете этот гнет, словно еще связаны с Кемберлендом и должны ходить на задних лапках перед Риганом и попечителями.
– Просто я извлек из этого хороший урок. А вы – нет, и Траскер тоже. Что ждет Траскера, который сейчас спит и видит, как бы ему опять получить такое место, какое было у него в Мичигане? Или Хэвиленда, вообразившего себя персонажем из романов Уэллса?
– И вы уверены, что эти люди вас не обведут вокруг пальца? Что они спокойно позволят постороннему человеку, вроде вас, класть себе в карман их деньги? Вы думаете, если вы одеваетесь, как они, то вы уже стали одним из них? – Хьюго замолчал, устав от спора. – Знаете, Эрик, поступайте, как вам угодно. Живите, как знаете. И давайте вернемся к вашей рукописи. – Он чуть было не добавил: «В конце концов, какое все это имеет значение», но внезапно почувствовал в этой фразе мертвенно безразличную интонацию Эрла Фокса. Он весь похолодел при мысли, что, должно быть, многое из того, что он теперь делает, говорит или думает, в точности напоминает Фокса.
– Вот увидите, – сказал Эрик. – Увидите!
Хьюго покачал головой.
– Нет уж, избавьте меня от этого зрелища.
Эрик чуть было не ответил ему резкостью, но сдержался и сердито зашагал вокруг стола, потом оба молча нагнулись над рукописью, в которой блестящая научная мысль была использована в целях… усовершенствования фрезерного станка.

4

После разговора с Фабермахером Эрика долго не покидало чувство обиды, словно Хьюго каким-то образом обманул его доверие. Упорно работая над своим проектом, он мысленно повторял все те доводы, которыми собирался поразить Хьюго, когда они встретятся в следующий раз, однако ничего не делал, чтобы ускорить эту встречу.
Затем Эрик узнал от Тони Хэвиленда, что у Хьюго начался новый приступ. Он взял отпуск за свой счет и сейчас находится в небольшой клинике в Нью-Джерси, где его лечат каким-то новым способом.
Значит, виновато подумал Эрик, пока он сидел в лаборатории и дулся на Хьюго, тот, тяжелобольной, лежал в клинике.
– Эдна все-таки уговорила его лечь в клинику, – сказал Тони. Они с Эриком завтракали в клубе Колумбийского университета. – Он обещал ей это перед тем, как они разошлись.
Эрик положил вилку на стол.
– Как разошлись? – спросил он. – Когда?
– Да уж порядочно, еще зимой. – Тони с недоумением взглянул на него. – Эдна решила, что с нее довольно. Как ваша работа? – спросил он.
– Ничего, – ответил Эрик, глядя в сторону. – А ваша?
– Очень хорошо.
Эрик с улыбкой взглянул на него.
– Все еще носитесь с этим делением урана?
– Теперь это уже не пустяки, Эрик. Чем дальше, тем важнее становится эта проблема. Порой мне даже страшно бывает.
– Вот уж напрасно!
– Много вы знаете! Слушайте, ведь до сих пор все сводилось к вопросу о том, сколько дополнительных нейтронов выделяется при каждом делении. Это одна из главных проблем, над которыми мы работали. Если число нейтронов в среднем меньше единицы – реакции не будет. Но если число их превышает единицу, у меня есть все основания бояться. Да и у вас тоже – потому что реакция пойдет. Так вот, это число наконец установлено.
– И что же?
– Не один, а два. В два раза больше, чем нужно!
Глаза их встретились, и сердце Эрика сжалось. Обоим было неловко, точно они в чем-то обличили друг друга.
Казалось, все только и заняты исследованием этого проклятого деления. В начале марта Эрику позвонила Мэри Картер. Она приехала в Нью-Йорк по приглашению Колумбийского университета, предложившего ей прочесть летний курс лекций в университетском филиале – женском колледже Барнарда. Мэри была в восторге и от предстоящей работы и от того, что она видела в здешних лабораториях. Эрик понял, что она ждет приглашения позавтракать вместе, и внезапно заколебался. Он знал, что если очутится с ней наедине, то при его теперешнем душевном состоянии… Нет, к черту, злобно подумал он, его жизнь и так достаточно трудна, незачем вносить в нее лишние осложнения.
– Приходите к нам сегодня обедать, – сказал он. – Днем я, к сожалению, буду занят.
В трубке наступило молчание.
– Не знаю, смогу ли, – наконец ответила Мэри. – Если б вы сказали мне раньше… А то у меня уже есть кое-какие планы на вечер. Если я приду, я должна буду рано уйти.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51


Загрузка...