А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 



3

Как бы ни держался Риган перед своими посетителями, но он вышел из кабинета, испытывая гнетущий страх. Тощий и длинный, он прошагал через приемную, и секретарша сразу заметила на его лице уже знакомое ей выражение; про себя она с трепетом называла его «взгляд убийцы». Бледный рот Ригана с залегшими по краям глубокими морщинами был крепко сжат, глаза пронзительно смотрели в одну точку, словно сейчас перед ним должен был появиться человек, которого он ненавидел больше всего на свете.
Страх накапливался в нем так давно и укоренился настолько глубоко, что Риган почти привык к нему. Он уже позабыл первоначальную причину этого страха. Осталось только ощущение его и способность изливать его до полного облегчения.
Страх овладевал Риганом каждый раз, когда он хотя бы мимоходом сталкивался с кем-либо, кто, как ему казалось, мог его превзойти. Всю свою жизнь каждую новую встречу, каждое новое знакомство он рассматривал как скрытый вызов. В семье он был младшим и самым низкорослым из шести братьев, и в детстве его вечно оттирали в сторону, иногда ласково, но всегда достаточно решительно; единственный раз он попытался отстоять свои права, бросившись с кулаками на брата, старше его на двенадцать лет. Окружающие смеялись над его бессильной яростью, но он надолго запомнил это ощущение исступленной злобы. В ту минуту он был бы счастлив, если бы ему удалось убить брата. Это было давно, братья его умерли, из всей семьи в живых остался он один, но до сих пор всякий раз, когда возникала угроза, что его могут оттеснить в сторону, Риган терзался страхом и злобой. Сейчас ему казалось, что в этом смысле Траскер – самый опасный противник, какой попадался ему на пути после того, как шестьдесят лет назад он покинул родительский дом.
Риган отлично научился прикидываться заносчивым, и никто из посетителей не мог заподозрить, что его внезапный уход – просто бегство. Все трое некоторое время стояли молча, потом переглянулись, не зная, смеяться или нет над кривляньем Ригана. Впрочем, никому из них не было смешно.
– Конечно, в ближайшие полгода он не собирается подавать в отставку, – сухо заметил Эрик.
– Так или иначе, – сказал Фабермахер, – я сюда не поеду. С этим человеком я не стану работать.
– Пойдем отсюда, – спокойно сказал Траскер.
Они вышли из здания и мрачно зашагали прочь. Даже здесь, под ярким солнцем, среди оживленной молодежи, им было трудно отделаться от впечатления, которое произвел на них Риган. Фабермахер повторял «нет! нет!» и ожесточенно качал головой.
– Послушайте, это же глупо, – сказал Траскер. – Единственный человек, который может разъяснить нам положение, – это Лич. Я позвоню ему и постараюсь с ним повидаться.
Телефон-автомат находился в столовой. Траскер говорил всего несколько минут и вышел из будки заметно повеселевший.
– Лич посылает за нами машину, – сказал он.
Имение Лича находилось на самой вершине Северного холма. Дом, выстроенный из известняка, представлял собою точную копию старинного рейнского замка с таким обилием зубчатых стен, башенок и стрельчатых окон с цветными стеклами, что не казался смешным только благодаря присутствию самого Лича – почтенного старца с волосами, белыми, как глазет, которым обивают гробы, и таким же лицом. Личу было около восьмидесяти лет, он был прикован болезнью к креслу, но, несмотря ни на что, в нем чувствовалась огромная уверенность в себе. С террасы, где он принял посетителей, открывался вид на весь город, на реку и на живописные университетские здания за нею. В противоположной стороне, миль за двадцать, виднелась серая пелена дыма – там находились сталелитейные заводы Лича.
Он выслушал своих гостей и удовлетворенно качнул головой.
– Риган непременно уйдет в отставку. Все, что вы мне рассказали, только подтверждает это. Он ведет арьергардные бои, постепенно сдавая позиции, и надеется, что в конце концов как-нибудь сумеет выпутаться. Но это ему не удастся. Даю вам слово.
Эрик решил, что на сегодня с него вполне достаточно стариков. Пусть эти двое сколько угодно воюют друг с другом, каждый сидя на вершине своего холма, лишь бы они не впутывали в эту склоку его.
Фабермахер и Траскер молчали, а Эрик сказал:
– Я не совсем понимаю, как вы заставите такого строптивого упрямца, как Риган, подать в отставку, если он этого не хочет?
– Зато я понимаю, как это можно сделать с вашей помощью, – спокойно ответил Лич, устремив взгляд на Эрика, и тот почувствовал, что его поставили на место. – Мне всю жизнь приходилось укрощать упрямых людей. Меня научил этому отец, а он в свою очередь научился у своего отца. Мой отец уделял много внимания своему университету, и я тоже отношусь к своим обязанностям чрезвычайно серьезно. Я начал присматриваться к Ригану всего несколько лет назад, после случайного разговора с одним очень толковым ученым, работающим в лаборатории на моем заводе. Я спросил, почему мы не пополняем штат научных сотрудников питомцами Кемберлендского университета, а тот в ответ только засмеялся. Просто засмеялся мне в лицо. И вот, я спрашиваю вас, какой смысл надрываться, добывая для университета ассигнования и пожертвования, если над его выпускниками смеются? Я хочу, чтобы вы втроем наладили дело. Я прошу вас об этом. Пожалуйста, подпишите контракты. Обещаю вам, что через полгода Ригана здесь не будет, и вы сможете перестроить работу факультета по-новому.
Выйдя от Лича, Фабермахер все еще колебался.
– Разве вы не понимаете, на что рассчитывает Риган? – спросил он, и на его изможденном лице появилась слабая улыбка. – Он знает, что Лич умрет раньше, чем через полгода.
– Вздор, – сказал Эрик.
– Вот увидите, – ответил Фабермахер.

Эрик и Сабина переехали в Арджайл в середине июня и тотчас закружились в водовороте приятных хлопот. Они сняли пятикомнатный домик без мебели за пятьдесят долларов в месяц и в первый раз, с тех пор как поженились, приобрели в рассрочку мебель, которая обошлась им в пятьсот долларов. Начав тратить деньги, они уже не могли остановиться и купили автомобиль, спортивный шевроле, выпуска 1933 года. Они, конечно, понимали, что закрытая машина была бы практичнее, но у них имелись веские причины: во-первых, сейчас лето и, во-вторых, Эрик с детства мечтал об открытой машине. Когда они окончательно устроились в своем домике, оказалось, что у них накопилось долгов на несколько сот долларов; тем не менее, обладая уймой новых вещей и сохранными расписками, они чувствовали себя такими же богачами, как и те, кто жил на том берегу реки, на Северном холме.
Сабина была в восторге от дома; после тесной квартирки в Энн-Арбор он казался необычайно просторным. Она соединила столовую и гостиную в одной комнате, а рядом устроила кабинет Эрика. Он пытался возражать, но она только смеялась и не обращала внимания на его протесты.
– Это то, о чем мы с тобой говорили, помнишь? – сказала она.
Сабина очень быстро освоилась с новой жизнью. Она разузнала, в каких магазинах делают покупки университетские дамы, и весело передавала Эрику столько сведений и сплетен, сколько он не узнал бы в своей лаборатории и за год. Скоро им стало ясно, что Кемберлендский университет гораздо консервативнее Мичиганского. Энн-Арбор казался теперь райским уголком, где били ключом юность и веселье. Стоило Сабине упомянуть, что ее муж преподает на физическом факультете, как присутствующие дамы тотчас же сдержанно умолкали. Некоторые, впрочем, были откровеннее – они называли Ригана «мерзким старикашкой».
Траскеры переехали в Арджайл в первой половине июля. Они жили наискосок от Горинов; между их домиками лежала красная кирпичная мостовая, затененная густыми деревьями и испещренная солнечными пятнами. Когда приехал Фабермахер, Эрик уговаривал его поселиться у них, ссылаясь на то, что в доме есть лишняя комната. Сабина почувствовала, что все ее мечты о создании Эрику комфорта грозят рухнуть, но промолчала. У нее словно гора свалилась с плеч, когда Фабермахер снял маленькую двухкомнатную меблированную квартирку на другой стороне холма и только изредка стал приходить к ним в гости.
Сабина встречалась с Фабермахером всего раз или два, и то мельком, когда он работал в Колумбийском университете, но Эрик так много о нем рассказывал, что ей казалось, будто она хорошо его знает. Теперь, когда Фабермахер снова должен был войти в их жизнь, Сабина считала само собой разумеющимся, что он ей симпатичен, но ее все же смущала его непроницаемая сдержанность. Ей пришло в голову, что Эрик никогда не задумывался о человеческих качествах Фабермахера и видел в нем только замечательно способного физика; ее начало интересовать, что же представляет собою этот человек. Она чувствовала, что Фабермахер догадывается о ее любопытстве и что оно его забавляет. Между ними установился дружески-поддразнивающий тон – один допытывался, другой уклонялся от ответов. Сабина знала от Эрика, что Фабермахер близок с девушкой по имени Эдна Мастерс. Понадобилось несколько дней, чтобы всякими окольными путями выпытать, что Эдна сейчас гостит у матери на побережье, а потом приедет в Чикаго. Фабермахер дал понять, что не хочет касаться своей личной жизни, и всякие расспросы тотчас же прекратились.
Все лето трое молодых ученых готовились к будущим лекциям, так как им предстояло преподавать новый материал. Работа была огромная, и ее надлежало выполнить как можно лучше. Научную работу пришлось отложить по крайней мере до зимы. Риган уехал в штат Мэн, они остались хозяевами факультета, и у них создалось приятное впечатление, будто слова Лича уже сбываются.
Лето было жаркое и пышное, стояли ясные солнечные дни, в саду шелестела сочная зеленая листва. Дальше к западу раскаленное, словно выцветшее небо дышало убийственным сухим зноем, но над Арджайлом то и дело проходили пухлые, бесформенные облака, гонимые ветром; иногда они возвращались обратно с севера и проплывали высоко в небе, холодные и округлые, как надувшиеся паруса. Джоди стал бронзовым от загара, Сабина тоже сильно загорела. Вечера бывали долгие и такие тихие, что из соседних домиков через цветущие лужайки и обсаженную деревьями улицу ясно доносились чуть приглушенные звуки домашней возни. Обычно Эрик возвращался из библиотеки во второй половине дня и шел купаться вместе с Сабиной и Джоди. Однажды он задержался дольше обычного, а Фабермахер, приглашенный к обеду, пришел на час раньше, и в первый раз со времени их знакомства они с Сабиной остались наедине. Она уже кончила все приготовления к обеду, накормила Джоди, уложила его спать и теперь, переодевшись в простенькое легкое платье, вышла на крыльцо и присела на ступеньках рядом с Хьюго в ожидании Эрика.
Некоторое время оба молчали, не нарушая окружавшей их спокойной тишины. Хьюго сидел, задумчиво сдвинув брови, и, по-видимому, даже не замечал ее присутствия. Несколько раз Сабина хотела заговорить с ним, но каждый раз то, что она собиралась сказать, казалось ей чересчур банальным.
– Вам нравится здесь? – внезапно спросил он, повернув к ней голову, и глаза его загорелись.
Вздрогнув от неожиданности, она догадалась, что он тоже думал о ней.
– Да, пожалуй, – поспешила она ответить. – По-моему, здесь другая атмосфера, чем в Мичигане, зато жизнь здесь легче. А вам тут нравится?
– Как вам сказать? Еще не могу решить, – признался он.
Она засмеялась.
– Не знаю, как вы, а я чувствую, что нас скоро перестанут принимать в здешнем «приличном» обществе. Понимаете, ведь вам с Эриком, к счастью, не приходится ходить по магазинам, знакомиться с соседками и вести с ними разговоры о детях и хозяйстве. Оказалось, что из всех здешних людей мне нравятся только те, кого здесь зовут, – она понизила голос, изображая комическое презрение, – «либералами». Я так и не знаю, в чем, собственно, проявляется «либерализм» этих отверженных; может, они слишком поздно встают по утрам, или слишком часто ходят в кино, или еще что-нибудь в этом роде. Но с ними гораздо веселее, чем с прочими, и, вероятнее всего, мы будем дружить именно с ними. Так что, положа руку на сердце, могу вам признаться: боюсь, что я тащу Эрика на самое дно. Должно быть, я совершенно бесхарактерная особа.
Он слушал, внимательно глядя на нее, потом улыбнулся, но улыбка вышла немного грустной.
– Нет, – тихо сказал он. – Вы не бесхарактерная. Только такие, как вы, заслуживают счастья и могут быть счастливы в жизни. Остальные либо придают всему слишком большое значение, либо вовсе равнодушны. Нет, Сабина, вы такая, каким бы я хотел быть, если б мог стать другим. Но надо родиться с подобным характером – или найти его в жене. Вы были рады, что я не согласился жить в вашем доме, не так ли?
Она заколебалась, но и эта вечерняя тишина и создавшееся у обоих настроение располагали к откровенности; Сабина кивнула головой, зная, что он не обидится.
– Ведь я же вас совсем не знала, – пояснила она. – Я не знала, уживемся ли мы.
– И вы были правы, – сказал он. – Мы с вами люди такого склада, что никогда бы не смогли поладить, если б с самого начала наши отношения сложились неправильно. А теперь мы можем стать друзьями.
В другое время его слишком официальный тон подействовал бы на нее неприятно, но сейчас, в теплых сумерках, ей очень хотелось свободно говорить о вещах, близких и ей и ему, особенно ему.
– Но мы и так уже друзья, не правда ли, – медленно спросила она.
– Давайте условимся, Сабина, – сказал он очень тихо, – мы будем дружить именно так, как этого захотите вы. Ни больше, ни меньше.
Он слабо улыбнулся и протянул руку, словно предлагая скрепить договор. Она ответила пожатием, несколько смущенная его пристальным взглядом. Почему-то она вдруг ощутила биение пульса где-то высоко у шеи.
Через несколько дней Эрик случайно обмолвился, что до сих пор не сказал Джобу Траскеру о роковой болезни Фабермахера; Сабина услышала об этом впервые и стояла как громом пораженная. Когда она осталась одна, ей захотелось плакать, но она не смогла.
И все же, несмотря ни на что, этим летом Эрик и Сабина наслаждались блаженным ощущением полного благополучия. В просторном доме, где было достаточно места для каждого, их отношения приобрели какой-то новый, неуловимый оттенок. У Джоди была теперь отдельная комната, и хотя его игрушки по-прежнему валялись повсюду, квартира уже не казалась занятой только его вещами. Эрик и Сабина не сознавали, что одно время между ними было некоторое отчуждение, но сейчас, казалось, они как бы заново сблизились.
Новая фаза в их браке наступила совершенно внезапно, они восприняли свое сближение, как неожиданный дар судьбы, но избегали говорить об этом, словно боясь признаться, что их супружеская любовь не всегда была так крепка и горяча. Эрик теперь очень редко вспоминал о Мэри Картер, она казалась ему далеким прошлым.
Полдня Эрик проводил в библиотеке, но он любил работать дома, на открытой веранде, придавив от ветра книги и бумаги пузырьками с чернилами, связкой ключей и пестрыми камушками, которые Джоди то и дело торжественно преподносил ему, прибегая с лужайки. В полтора года Джоди уже хорошо умел ходить, но предпочитал бегать и во время игры передвигался короткими быстрыми перебежками.
Джоди был крепенький мальчик с темными вьющимися волосами и карими глазами. Он рос настолько самостоятельным и так умел занять себя, что по временам забывал обо всем на свете, кроме своей игры. Иной раз он не отходил от Сабины и, держась за ее юбку или привалившись к колену Эрика, подолгу сосал большой палец, не замечая, как скрипит и качается столик, за которым что-то быстро пишет отец.
Порою Джоди принимался безудержно болтать, причем голос его доходил до такой неожиданно высокой колоратуры, что он сам, казалось, этому удивлялся, но никак не мог выбраться из фальцета. Эрик время от времени отрывался от работы, чтобы взглянуть на сына. Он не мог привыкнуть к мысли, что он – отец. В глубине его памяти хранился образ отца – тихого высокого человека с вечно озабоченным, изрезанным морщинами лицом и густыми усами; он почти все время проводил за работой на ферме и, кроме как за столом, почти не разговаривал с сыном. Эрик наблюдал за Джоди с нежностью и любовью, но думал, что это просто потому, что Джоди – прелестный ребенок. Потом ему как-то пришло в голову, что его отец, должно быть, вот так же наблюдал за ним и, может быть, тоже размышлял о своем чувстве к ребенку. При этой мысли Эрику вдруг стало больно; неужели, подумал он, когда-нибудь и он сам будет казаться Джоди таким далеким, каким ему сейчас кажется его отец?
Эрик не мог припомнить, чтобы этот большой смуглый человек когда-либо отрывался от работы посмотреть на него; потом его вдруг осенило: отец оставляет по себе у ребенка тем большую память, чем чаще ребенок смотрит на отца, а не наоборот.
Эта мысль обдала его холодом.
– Джоди! – позвал он.
Мальчик поднял голову. Эрик помахал ему, и личико ребенка расплылось в улыбке.
– Это я так, – сказал Эрик. – Но ты время от времени посматривай на меня. Слышишь?
Джоди засмеялся, поняв по голосу отца, что тот шутит. Эрик снова взялся за работу; хорошо бы всегда так легко проникать в сердце Джоди, с грустью подумал он.
Так прошло лето. Хьюго Фабермахер стал чаще заходить к ним, но никогда уже у них с Сабиной не возникало такого настроения, как в тот тихий вечер, и они даже не пытались воскресить его, хотя оба отлично понимали, что оно ими не забыто.

4

Как-то осенью, вскоре после начала занятий, Траскер отправился к Личу, желая окончательно увериться, что вопрос о Ригане будет улажен до его возвращения. Он вернулся в большой тревоге. Ему сказали, что мистер Лич уже несколько дней никого не принимает.
В середине ноября Лич умер.
За два дня до праздника Благодаренья, в ноябре 1937 года, весь преподавательский состав Кемберлендского университета шел за его гробом по слякоти, под холодным дождем. Среди преподавателей физического факультета, пришедших отдать покойному последний долг, было трое молодых ученых – Траскер, Горин и Фабермахер. Они стояли в толпе, и им нечего было сказать друг другу. Они понимали, что надеяться больше не на что.
Из преподавателей не было только одного человека – декана Кларка Ригана. Как он объяснял потом, он не принадлежит к числу лицемеров. И произнося эти слова, он казался еще более неуязвимым, чем когда-либо.
Следующий семестр начался без всяких официальных церемоний, и было само собой ясно, что Риган остается.
Некоторое время Эрик думал, что Риган вполне доволен существующим положением и оставит все, как есть. Тревожная неуверенность и опасения почти перестали его мучить. Но в начале марта Риган перешел в наступление и первой своей жертвой избрал Фабермахера.

5

Хьюго Фабермахер согласился работать в Кемберлендском университете из особых соображений, в которых сомнительное преимущество здешних условий не играло ровно никакой роли. Его привело сюда стремление бежать из Нью-Йорка, причем он уже почти не различал, кто именно заставляет его спасаться бегством – Эдна Мастерс или декан физического факультета профессор Эрл Фокс.
Эдна вызывала в нем противоречивые чувства; его отношение к ней напоминало две стороны одной и той же монеты. Он с трудом выносил ее возле себя, но когда его одолевала усталость, он искренне радовался ее обществу. Он сопротивлялся ее любви, но бесконечно восхищался тем, что Эдна все-таки продолжала любить его, не обращая никакого внимания на его настроения, его страхи и даже на то, что он отвергал ее любовь. Но так или иначе, а образ Эдны неотступно маячил перед ним, никогда не тревожа его во время работы и не давая ему покоя, как только он позволял себе передышку.
Если Эдна, говоря высоким слогом, витала в его сознании, то Фокс, с его усталым взглядом и проницательным скептическим умом, занимал в нем неизменно прочное место. Фокс был его другом, опекуном, наставником, но Фабермахер чувствовал в нем какую-то, очевидно бессознательную, враждебность. Чем чаще ему приходилось беседовать с Фоксом, тем сильнее и сильнее становилось гнетущее ощущение удушья.
Потеряв любовь к науке. Фокс обнаружил, что разочарование может прогрессировать, как любая болезнь. Он осознал, что постепенно теряет уважение ко всем своим коллегам. Подобно тому как мужчина начинает видеть в надоевшей ему женщине все недостатки, которых он не замечал в период любви, и жадно старается открыть в ней побольше дурных качеств, чтобы дальнейшие отношения стали совершенно невозможными, так и Фокс смотрел на людей, увлеченных своей работой, с неприязнью постороннего, которому и сама наука и увлечение ею чужды и непонятны. Фокс заглядывал в лаборатории и библиотеки, присутствовал на собраниях и семинарах; перед его грустным взором проходили люди всех возрастов, но ему казалось, что всем им присуща одна особенность – детское выражение лица.
Люди, окружавшие Фокса, обладали тонким и живым умом, но воспитавшее их общество внушило им, что они избрали своей специальностью совершенно чуждую общественным интересам область науки. Сознавая, что это неверно и несправедливо, они все же предпочли поверить лжи, и это, по мнению Фокса, дало им возможность сохранить детскую безмятежность. Они заставили себя верить в то, что дело, интересующее их больше всего на свете, совершенно оторвано от жизни. Они покорно пошли по этому пути, потому что так было спокойнее и ничто не мешало работе. Фокс сравнивал их с кастратами, которые великодушно помогают производить над собой навеки калечащую их операцию. Так разочарование в науке привело его к тому, что он начал презирать ее служителей; а презренье к людям повлекло за собой еще более глубокое презренье к тому, чем они занимались. Разочарование и презренье не составляли в душе Фокса замкнутого круга, они развивались как бы по спирали, постепенно приближаясь к ее центру, туда, где таилась глубочайшая ненависть; еще немного – и произойдет взрыв, и ненависть эта изольется на все живое и мертвое, на все, что движется, что существует, и на все то, о чем когда-либо мечтали люди.
По внешнему виду Фокса нельзя было догадаться о том, что внутри него идет глубокое, смертельное разложение: он был всегда ровен, любезен и сдержан. И только Фабермахер инстинктивно чувствовал, что в нем происходит.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51


Загрузка...