А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

от них оставалось только ощущение дружеской близости и жажда следующей встречи. Даже когда Тони бывал в самом придирчивом настроении, он не мог заметить в Лили никаких признаков внутренней отчужденности. Склонность к скептицизму, развившаяся в нем помимо его воли, начинала понемногу ослабевать, но совсем избавиться от нее он не мог.
Раз в неделю он проводил утро в лаборатории, потому что обещал это Эрику, но вынужденная разлука с Лили вызывала в нем почти такое же ожесточение, как и молчаливое усердие Эрика. В поезде он не думал ни о чем, кроме Лили. Его любовь следовала за ним, и он следовал за своей любовью, словно эта часть его жизни была настолько хрупка, что требовала постоянного внимания.
Он стал ненавидеть лабораторию. Каждый успех Эрика раздражал его так, будто его заставляли поддерживать любовную связь, давным-давно утратившую для него всякую привлекательность. Всякий раз, приезжая в Нью-Йорк, Тони спрашивал себя, с какой стати он мирится с тем, что обещание, данное в минуту слабости, связывает его по рукам и ногам, и всякий раз его негодование усиливалось, ибо Горин, по-видимому, не желал понять, что опыт никогда не будет доведен до конца. Если все будет так, как он задумал, то в августе Лили поедет на запад получать развод, а он уедет за границу и будет ждать ее там. Хэвиленд знал, что следует сказать об этом Горину и дать ему возможность заранее перестроить свои планы, но все время откладывал этот разговор. Во время своего третьего посещения лаборатории, в последних числах июля, он обнаружил, что подготовительная работа, которой занимался Горин, неуклонно движется к концу. Хэвиленда охватил страх – он понял, что если не примет решительных мер, то потом ему уже не удастся уклониться от работы.
На обратном пути, в вагоне, его раздражение усилилось еще больше, и причиной тому было соседство с рыжеволосой девушкой по имени Эдна Мастерс, которая жила вместе с матерью в собственном доме неподалеку от имения Джека. Эдне было не больше двадцати лет, но у нее была фигура зрелой женщины. Она вошла в вагон, держась очень прямо и властно; ее покойный отец был кавалерийским генералом и служил в форте Райли. Когда она уселась рядом с Тони, он, поглядев на нее, заметил:
– У вас такой вид, Эдна, словно вы производите смотр солдатам на плацу. Кого вы пошлете на гауптвахту за невычищенные сапоги?
Эдна удивленно взглянула на него и рассмеялась. На ней было платье с короткими рукавами, туго, без морщинки, облегавшее ее полную фигуру и открывавшее округлые мускулистые руки. Перчатки ее были безукоризненно белы и изящны, но запястья казались чересчур широкими и мясистыми.
Она засмеялась низким, по-мужски откровенным смехом.
– Это просто такая привычка, Тони. А что, у меня, правда, такой солдафонский вид?
– Я бы сказал – воинственный.
– Это уже лучше… Мне бы следовало родиться мальчишкой. Я села рядом с вами потому, что мне хочется задать вам один вопрос из области физики. По крайней мере, мне кажется, что это физика.
Хэвиленд не знал, смеяться или нет, когда Эдна со всей серьезностью стала расспрашивать, как должны быть расположены центры тяжести и какие моменты инерции определяют правильную посадку наездника, который собирается взять на гунтере барьер в пять полос. Он впервые слышал о применении физики в верховой езде. Она, однако, вовсе не расположена была шутить и властно заставила его разобраться в этом вопросе. Она не оставляла его в покое, пока не получила исчерпывающего ответа по всем пунктам. Женственность ее облика противоречила прямоте ее ума, и против своей воли Хэвиленд заинтересовался разговором, хотя девушка все еще раздражала его. Казалось, она всюду и во всем чувствовала себя полноправной хозяйкой.
– Все это очень интересно, – сказала она.
– Разрешите быть свободным? – иронически произнес Тони.
– Безусловно, – сказала Эдна тем же спокойным и рассудительным тоном. – Можете убираться к черту.
Он внезапно взглянул на нее с любопытством и в то же время смущенно. Лицо девушки залилось краской, но глаза смеялись.
– Будете знать, как насмехаться надо мной, – сказала она.
– Виноват.
– Еще бы. Я только собиралась вам сказать, что мне очень хочется посмотреть вашу лабораторию. Когда мне можно зайти?
– Никогда, – решительно сказал он. – Вам там не понравится. Мне и то уже там не нравится. И я не знаю, буду ли я вообще продолжать работу. Это посещение не доставит вам никакого удовольствия.
– А по-моему, доставит, – ответила она. – Когда мне прийти?
– Слушайте, Эдна, ради бога, не наседайте на меня. Все утро мой ассистент изводил меня, читая молчаливые проповеди. Довольно с меня волевых людей на сегодня.
Остальную часть пути они проехали молча, но, расставаясь с ним на станции, Эдна сказала:
– Так уж и быть, я вас прощаю. И в доказательство как-нибудь загляну в вашу лабораторию.
– Меня там не будет.
– Будете, – спокойно ответила она. – До свиданья.
Он решил было пока не говорить с Лили о браке, но этот день породил в нем какое-то паническое нетерпение.
Вечером, без всяких предисловий и подготовки, даже не поздоровавшись, он сказал:
– Лили, я хочу, чтобы ты развелась с Дональдом и вышла за меня замуж.
– О, я не могу, – вырвалось у нее. Голос ее звучал отрывисто, почти раздраженно. Спохватившись, она немедленно смягчила тон: – Тони, давай сегодня не будем говорить об этом. – Она беспомощно отвернулась. – Это все так сложно.
– Сложного тут ничего нет, – настаивал он. – Конечно, развод – дело не очень приятное, но ведь мы же к этому все равно придем. Мы любим друг друга, не правда ли? Почему же нам не обвенчаться? Разве ты не хочешь быть моей женой?
– Конечно, хочу. Ты знаешь это.
– Может быть, между тобой и Дональдом существуют отношения, о которых я не знаю?
– Нет. Мы добрые друзья, вот и все.
– Такие же друзья, как и мы с тобой? – сказал он.
– Тони! – Она в ужасе обернулась к нему. – Что это с тобой сегодня?
– Ничего особенного, просто я хочу, чтобы мы обвенчались.
– Это так трудно объяснить, – печально сказала она. – Все было так чудесно, пока ты не заговорил об этом. Дональд мне ни капельки не нужен. Мне нужен ты.
– Ничего не понимаю.
– Я тоже, – призналась она. – Давай пока оставим это.

Разговор продолжался всю неделю, но толку было мало. Хэвиленд чувствовал, что пытается поймать дым, и его охватывало гнетущее предчувствие надвигающейся беды. Вдобавок ко всем неприятностям в следующий свой приезд в Нью-Йорк он застал в лаборатории новое лицо. Это был Фабермахер, юноша со спокойным голосом, подвергший его самой жестокой критике, какую он когда-либо слышал. Хэвиленд чувствовал, что все складывается против него. Мысленно он уже совершенно отказался от работы над опытом. Он сделал это ради Лили, но видел, что ее совсем не волнует эта жертва.
– По-моему, неплохо было бы тебе снова заняться этим опытом, – сказала она. – Очевидно, тебе уже надоело отдыхать. Ты стал ужасно беспокойным.
– Неужели? – огрызнулся Хэвиленд. – Интересно, кто в этом виноват?
Он хотел сказать что-то еще, но вдруг на него нахлынул ужас – он понял, что когда-то правильно определил Лили: она может сходить с ума от любви к человеку, который бежит от нее, но как только он обернется и пойдет ей навстречу, она с такой же быстротой умчится прочь. Конечно, она не отдает себе в этом отчета, но с ней всегда происходит одно и то же. Хэвиленд поглядел на ее прелестное лицо, и хотя он сейчас с потрясающей ясностью сознавал, что он наделал, в чем его ошибка и что ему предстоит, он уже не мог остановиться. Ужас перешел в ярость, а затем в упрямство, заставившее его упорно шагать вперед по пути, ведущему к беде.
– К черту работу! – крикнул он. – Я больше никогда не поеду в лабораторию. Я буду сидеть здесь до тех пор, пока не заставлю тебя передумать!

5

Вскоре Эрик почувствовал, что его терпению приходит конец. Через три дня после разговора Хэвиленда с Фабермахером в лабораторию без всякого предупреждения вошел высокий нескладный человек, лет около сорока, в мятом холстинковом костюме, и стал оглядываться, часто мигая зеленоватыми глазами за толстыми стеклами очков. Увидев Эрика, наблюдавшего за ним из-за сетки, окружавшей щит высокого напряжения, человек улыбнулся.
– Хэлло, – сказал он. – А я вас и не заметил. Хэвиленд тут?
– Сегодня его не будет, – ответил Эрик, выходя за барьер.
– Скверно! Сегодня, видно, никого нет. Я уже заглядывал и к Фоксу и к Уайту. Один вы охраняете крепость.
Он уселся и назвал себя: Джоб Траскер из Мичиганского университета. Имя это было знакомо Эрику. Траскер получил докторскую степень десять лет назад и с тех пор напечатал несколько статей о разрядных лампах и высоковольтных рентгеновских трубках. Он объяснил, что явился сюда за кое-какими сведениями, так как собирается устроить собственную лабораторию для исследований атомного ядра.
– Я хотел бы сконструировать ускоритель вроде этого, – кивнул он на прибор. – И у меня есть свои соображения на этот счет. Я рассчитывал посоветоваться с Хэвилендом. Как вы думаете, когда его можно повидать?
– В начале будущей недели. Мы будем проводить испытание.
Зеленые глаза Траскера устремились на Эрика с некоторым интересом.
– Давно вы получили докторскую степень?
– Еще не получил, – ответил Эрик. – Я пока только аспирант, и эта работа будет моей диссертацией. Я ассистент Хэвиленда, Эрик Горин.
– А, помню. На днях, когда я виделся с Уайтом и Фоксом, они мне говорили о вас. Когда же вы получите степень?
Эрик пожал плечами.
– Должно быть, когда мы закончим опыт. Надеюсь, что скоро.
Траскер задумчиво молчал. Он был очень некрасив и напоминал большую нахохлившуюся птицу. Добрые, чуть навыкате глаза участливо смотрели на Эрика сквозь выпуклые стекла очков.
– Вам нравится здесь? – спросил он.
Эрик снова пожал плечами.
– Я так занят, что и не думал об этом. Я не выхожу из лаборатории и ни с кем даже не знаком. Что там, снаружи, делается – не знаю, да, кажется, и не хочу знать.
– Не беспокойтесь, еще захотите, – засмеялся Траскер, обнажив крупные редкие зубы. Смех у него был какой-то добрый и легкий. Сам не зная почему, Эрик стал проникаться симпатией к Траскеру, и чем дальше, тем больше.
– Вам придется этим поинтересоваться, – продолжал Траскер. – Впрочем, я вас понимаю. В бытность мою студентом в колледже Хопкинса знакомых у меня было хоть отбавляй. Я всюду бывал и много развлекался. И все кончилось, когда я стал аспирантом. Только после получения степени я понял, что до тех пор жил словно в тесном маленьком коконе – ел, спал, думал и интересовался только физикой. Но вы еще проснетесь, не бойтесь. Проснетесь и с треском вылупитесь из кокона. – Он лениво поднял костлявые руки и хлопнул в ладоши. – Жизнь у нас каторжная, труд наш не окупается, семья заброшена, и из-за этого чувствуешь себя негодяем, но все-таки эту жизнь ни с чем не сравнить. Я бы ни на что ее не променял. Я уже врос в эту работу, и вы тоже. – На его длинном лице появилась грустная понимающая улыбка. – Единственная наша профессиональная болезнь – это вот такая благородная жалость к самому себе, в которую я, как видите, тоже ударился. Но раз вы скоро кончите, не хотите ли перебраться осенью в Мичиганский университет?
– В Мичиганский университет? Зачем? – растерявшись от неожиданности, спросил Эрик.
– Заниматься исследованиями и преподавать. Для начала, конечно, будете просто преподавателем. У нас есть вакансия – мне нужен помощник, знакомый с ядерной физикой. За этим-то я и приехал на восток. Конечно, вас должна утвердить комиссия, но я уверен, что мне дадут, кого я захочу. Людей, знакомых с нейтронным генератором, так мало, что у меня очень ограниченный выбор.
Вот она наконец, эта долгожданная минута, – ему предлагают службу! Тысячу раз Эрик на разные лады представлял себе, как это случится, и всегда ему казалось, что он почувствует огромное облегчение и бешеную радость. Но хотя он часто думал об этой минуте, сейчас, когда его мечта наконец сбывалась, Эрик воспринял предложение Траскера не как удачу, а как насмешку судьбы. Слишком рано пришла к нему эта удача.
Даже если каким-нибудь чудом им удастся закончить исследование к осени, ведь еще предстоят экзамены. И если у Траскера был ограниченный выбор из-за того, что людей с нужным ему опытом чрезвычайно мало, то ведь и у Эрика было очень немного подобных возможностей. Он нисколько не тешился иллюзией, что окажется счастливее всех безработных физиков в стране. А лабораторий, которым требовался бы человек с такой специальностью, и вовсе мало. Они существуют примерно в трех-четырех университетах. И если он упустит этот случай, то потом у него будет еще меньше шансов устроиться на работу.
– В чем дело? – спросил Траскер. – Вас не прельщает перспектива работать в Мичигане?
– Не прельщает! – горько сказал Эрик. – Да я только и мечтал о такой возможности. Но разве я смогу поехать? Ведь к осени я не успею получить докторскую степень.
– Мы бы согласились пригласить человека и без степени, но вполне подготовленного к защите диссертации. Что касается вас, то мы предложили бы вам закончить здесь, в Колумбийском университете, аспирантуру и довести до конца исследование. А писать диссертацию и держать докторские экзамены вы можете и там, на месте. С нас вполне достаточно знать, что степень у вас не за горами.
– Тогда мне действительно повезло! Боже мой… – Эрик вдруг осекся. Слишком быстро и слишком далеко завлекла его надежда. Сердце его заколотилось – так бывало всегда, когда он мысленно представлял себе это событие, но теперь вместо радости на него нахлынули гнев и горькое разочарование – ведь он не сможет воспользоваться счастливым случаем. Ломая пальцы, он зашагал взад и вперед по комнате. – Конечно, я хотел бы получить это место, – со злостью сказал он, – но мне ведь нужно закончить опыт. Об аспирантских экзаменах и прочем я не беспокоюсь. Да что толку говорить об этом! Нет, вероятнее всего, я не смогу управиться к сроку.
– И много вам еще осталось? – перебил его Траскер.
Когда Эрик подробно объяснил, как обстоит дело, Траскер только пожал плечами. По его мнению, двух недель напряженной работы было бы вполне достаточно, чтобы получить все нужные данные.
– Это легко сказать, но все гораздо сложнее, чем вы думаете, – возразил Эрик. Он старался держать себя в руках, так как чувствовал, что иначе выскажется слишком резко. Как бы он ни относился к Хэвиленду, это его личное дело, а Траскера в это посвящать незачем. Лояльность одержала верх над злостью. Если Хэвиленд в конце концов пойдет ему навстречу – может же это случиться, – тогда все, что он скажет, будет несправедливо, а если нет… – Сейчас я не могу сказать вам ничего определенного, – продолжал Эрик. – Если вам нужен ответ сию минуту, то, по-видимому, мне придется отказаться. Но если б вы только могли подождать, – он старался, чтобы в голосе его не звучало мольбы, но тщетно, – больше я ни о чем не прошу.
– Хорошо, посмотрим, – сказал Траскер. – Само собой, обещать я ничего не могу, но сделаю все, что в моих силах.
Он встал. От долгого сидения костюм его измялся еще больше. Брюки были ему коротковаты, и вся его фигура, с головой, похожей на птичью, напоминала персонаж из басен Лафонтена. Но при всей его нескладности и уродливости в Траскере чувствовалось бесподобное достоинство человека, совершенно не интересующегося своей внешностью.
Эрик заколебался, не зная, продолжать ли разговор, но слова вырвались сами собой:
– В первый раз мне предлагают настоящее место. Вы, вероятно, по себе знаете, что при этом чувствуешь.
Траскер помолчал, склонив голову набок.
– Откровенно говоря – нет. Десять лет назад работы было сколько угодно, только выбирай. Теперь, конечно, все по-другому. И вы, начинающие, стали другими. Вы какие-то испуганные.
– А вы бы не испугались, видя сколько ученых сидит без работы?
– Пожалуй, но ведь как-то всегда кажется, что с тобой этого не может случиться. – Траскер усмехнулся. – Я не защищаю свою позицию, а только поясняю вам ее. Знаете, в детстве я еще застал в Балтиморе конку. Вы, конечно, никогда не видели конки?
– Нет.
– Ну, понятно. Живем мы с вами в одно время, но родились в разные исторические эпохи, и поэтому воспоминания у нас разные, так что, в сущности, мы живем в разных мирах. Я очень рад, что не живу в вашем. – Он протянул костлявую руку и снова улыбнулся. Зеленые глаза за стеклами очков повлажнели. – Во всяком случае, мне приятно, что я первый предложил вам работу. Дайте мне знать, когда у вас что-нибудь выяснится.
Попросив еще раз передать Хэвиленду привет, Траскер вышел. Эрика охватило горькое отчаяние – он понял, что как бы он отныне ни трудился, его будущее целиком зависит от Хэвиленда. Эрик решил не говорить Сабине об этом предложении, пока не выяснится, сможет ли он его принять.

В день, назначенный для испытания прибора, Эрик во избежание всяких ошибок решил не запечатывать его, пока Хэвиленд все не осмотрит, поэтому ему оставалось только сидеть и ждать. Минуты шли, но Хэвиленд не появлялся. От волнения у Эрика засосало под ложечкой. В десять тридцать из библиотеки пришел Фабермахер – он хотел присутствовать при испытании. Увидев, что оно еще не начиналось, Фабермахер очень удивился.
– Позвоните ему по телефону, – посоветовал он. – Может, что-нибудь случилось.
– Ничего не случилось, – зло сказал Эрик. – Он либо забыл, либо не желает приходить. Если он не явится в течение сорока минут, будет уже поздно начинать испытание – он всегда торопится к первому вечернему поезду.
Через полчаса, в одиннадцать, в лабораторию вошла молодая женщина. На секунду задержавшись на пороге, она окинула взглядом помещение и обоих молодых людей. Летний сквознячок, гулявший по коридорам, слегка развевал ее зеленое платье. У нее были рыжие волосы и величественная фигура.
– Это лаборатория доктора Хэвиленда? – требовательно спросила она, переводя взгляд с Эрика на Фабермахера, словно кто-то из них был виновен в отсутствии того, кого она искала.
– Да, – ответил Эрик, с надеждой приподнимаясь с места. – Он назначил вам здесь встречу? Он сегодня придет?
– Собственно, мы с ним не уславливались, – призналась она. – Но на прошлой неделе мы вместе ехали в поезде, и он сказал, что, может быть, заглянет сюда.
– Может быть? – горько повторил Эрик. – И больше он ничего не сказал?
– Но вы его ждете?
– Я надеюсь, что он придет, только и всего.
– Тогда я немного подожду, – спокойно заявила девушка. Крупными шагами перейдя комнату, она протянула ему руку в белой перчатке. От девушки исходил свежий, целомудренный аромат. – Меня зовут Эдна Мастерс. А вы, должно быть, ассистент Тони.
Очень спокойно она как бы потребовала, чтобы он ей представился. Эрика смутно раздражал ее властный тон, но тем не менее он назвал себя. Тогда она выжидательно обернулась к Фабермахеру. Но Фабермахер смотрел на нее, улыбаясь краешком рта, и молчал. Эрик увидел, как взгляды их на секунду встретились; Фабермахер с беспощадной жестокостью затягивал паузу. Глаза его стали холодными и колючими; потом он лениво моргнул и, отвернувшись, направился к окну. Эдна покраснела и нерешительно оглянулась на Эрика. От растерянности она сразу стала выглядеть очень юной, обиженной и беспомощной.
– Мисс Мастерс, это Хьюго Фабермахер. Хьюго, познакомьтесь с мисс Мастерс.
Фабермахер только кивнул в ответ. Эрику стало жаль девушку. Оскорбленная необъяснимой грубостью Фабермахера, она отвернулась к Эрику.
– Хэвиленд вовсе не назначал мне здесь встречи. На прошлой неделе я сказала, что мне хотелось бы посмотреть ее, – добавила она, словно ребенок, не понимающий, в чем он провинился, но обещающий впредь вести себя хорошо. – Я приехала в город на несколько дней и… – Она снова взглянула на Фабермахера. – Надеюсь, я вам не помешала?
– Нисколько, – ответил Эрик. – Мне все равно нечего делать до прихода Хэвиленда.
Присутствие этой девушки раздражало Эрика, но вместе с тем он ей невольно сочувствовал. Он не мог понять, что нашло на Фабермахера, который всегда был воплощенной любезностью.
Эрику ничего не оставалось делать, как показать ей лабораторию, но все время он настороженно прислушивался, не раздадутся ли за дверью шаги Хэвиленда.
В одиннадцать двадцать зазвонил телефон. Фабермахер встрепенулся, но прежде чем он успел тронуться с места, Эрик уже бросился к двери, иронически попросив его продолжить за него объяснения.
Звонил Хэвиленд.
– Это Горин? Сегодня я не смогу прийти. Мне очень жаль. У меня важные дела.
Прежде чем ответить, Эрик вытер окаменевшее лицо.
– Но у нас ведь все готово, – равным тоном сказал он. – Может быть, перенесем на завтра?
– Вряд ли я смогу. – Хэвиленд чуть-чуть повысил голос, начиная сердиться.
– Но это необходимо, – настаивал Эрик с тем же неестественным спокойствием. – Это ведь тоже очень важное дело. Джоб Траскер предложил мне поступить к нему на работу осенью, если мы к тому времени закончим опыт. Мне нужно с вами об этом поговорить.
– Но вы, конечно, ответили, что не можете принять его предложение.
– Ничего подобного. Я сказал, что мне нужно сначала переговорить с вами.
– Черт вас возьми, Горин! – по голосу чувствовалось, что Хэвиленд еле сдерживается. – Это не очень-то честно с вашей стороны.
Эрик немного помолчал. Он злобно уставился на телефонную трубку, но тон его не изменился.
– По-моему, это с вашей стороны нечестно отступать в последнюю минуту.
Настала долгая пауза, затем Хэвиленд устало сказал:
– Хорошо. Я приду завтра; нам давно уже надо кое о чем поговорить, и незачем это откладывать.
– А раз вы придете, – стоял на своем Эрик, – то мы заодно проведем испытание. Кстати, здесь вас ждет девушка… некая мисс Мастерс.
– О, господи! – На этот раз раздражение прорвалось наружу. – Ей-то чего еще надо? Дайте, я с ней поговорю.
Эрик вернулся в лабораторию и позвал Эдну к телефону. Сердце у него учащенно билось, ему стоило немалых усилий сохранять внешнее спокойствие.
– Он приедет завтра, – сказал Эрик, но Фабермахер, все еще стоявший у окна, ничего не ответил.
Из коридора доносился голос девушки, она спокойно объясняла Хэвиленду свой приход.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51


Загрузка...